Есть в присутствии матушки-нянюшки, пока она будет стоять и смотреть, было бы как-то неловко. Старушка посидела ещё немного, а когда из кухни донёсся аромат готовящейся еды, договорилась с госпожой Ван, что зайдёт снова после обеда, и поднялась.
– Нужно ещё в родовую усадьбу заглянуть, я там уже несколько дней не была.
Госпожа Ван лично проводила матушку-нянюшку из зала.
– Знаю, что старая госпожа начинает волноваться, если не видит вас несколько дней, так что мы не смеем вас задерживать. Только приходите после обеда пораньше…
Она ещё раз с сожалением пожала руку матушке Ван и с улыбкой проводила её взглядом до ворот. Когда ворота закрылись, она вместе с детьми вернулась в главный зал. Семья уселась в боковой западной комнате, и слуги подали обед.
Из всех детей второй ветви только старший сын Шань Юй и вторая дочь Шань Тун не жили постоянно в Пекине. Столица, земля благоденствия, естественно, была местом богатым и процветающим, где было всё, что душе угодно. Теперь же, в связи с переводом второго господина на новую должность, вся семья переехала на северо-запад и обосновалась в этом суровом и холодном краю. К тому же жилище было тесным, а еда – скудной, так что недовольство испытывала не только вторая наложница. Даже дети, глядя на несколько блюд на столе, скривились. Подняв палочки, даже Шань Лю на мгновение замерла, прежде чем медленно положить в рот кусочек маринованного огурца.
А вот Шань Юй и Шань Тун, казалось, не обращали на это внимания. Сверкая глазами, Шань Тун взглянула на мать и положила большой кусок баранины Шань Юю. Она с улыбкой сказала:
– Брат Юй, угадай, кто приготовил эту тушёную жёлтую баранину?
Глаза Шань Юя тут же засияли радостью. Он легонько топнул ногой и, на удивление, почти не заикаясь, произнёс:
– Эт-это из родовой усадьбы прислали?
Госпожа Ван улыбнулась.
– О? А я и не знала, что Шань Юй любит жёлтую баранину.
Шань Юй, как только ему исполнился месяц, был отправлен на воспитание к старой госпоже, как и старшие сыновья из трёх других ветвей. Он прожил там до десяти лет, прежде чем вместе с Шань Тун переехать в Пекин. Целых десять лет разлуки сделали его несколько чужим в этой семье. К тому же Шань Юй был замкнутым и молчаливым, так что госпожа Ван только сегодня случайно узнала, что её старший сын-молчун любит жёлтую баранину.
Этот миловидный юноша простодушно улыбнулся, но не ответил матери, а принялся уплетать белый рис. Зато Шань У поднял голову, взглянул на Шань Юя и с некоторым недоумением спросил:
– Когда мы жили в Пекине, нам присылали сушёную жёлтую баранину, но мы не знали, как её готовить, а отец не любил, так что мы её раздаривали. Старший брат, если ты её любишь, почему раньше не сказал?
Шань Юй ещё не успел ответить, как Шань Лю напомнила:
– Мы в родных краях, нельзя больше называть "старший брат", "второй брат".
Хотя у всех четырёх сыновей пятой малой ветви рода Ян уже были свои семьи и дети, официального раздела имущества не было. Если говорить о старшинстве, то Шань Юй, хоть и был старшим сыном второй ветви, считался четвёртым молодым господином. Шань У должен был называть его "четвёртым братом", чтобы соблюсти приличия.
Шань У высунул язык.
– Сестра права, больше не буду.
Он с улыбкой добавил:
– Сегодня в школе…
Госпожа Ван легонько постучала по столу и предостерегла:
– За едой не разговаривают, перед сном не говорят…
Дети тут же замолчали и молча доели обед.
Дети ели быстро, но не вставали из-за стола. Только когда госпожа Ван отложила свою миску, они один за другим поднялись, чтобы попрощаться.
– Мы наелись.
Шань Нань с улыбкой спросил:
– Шань Ин сегодня лучше?
– Первая наложница за ней присматривает, говорит, ей уже почти совсем хорошо. Наверное, это не малярия, – поспешила доложить брату Шань Тун. – Но для предосторожности нам всё равно не разрешают к ней заходить.
Третья дочь второй ветви, Шань Ин, и второй сын, Шань Нань, были детьми первой наложницы. Третий сын, Шань У, был плотью и кровью второй наложницы. Старшая дочь Шань Лю, старший сын Шань Юй и вторая дочь Шань Тун были родными детьми госпожи Ван. Однако отношения между детьми были хорошими, и разница между законнорождёнными и детьми наложниц была не слишком заметна.
Дети ещё немного поговорили о пустяках, и Шань У беззастенчиво зевнул.
– Вставать ни свет ни заря! А обед только в полдень. Как поешь, так сразу в сон клонит.
Прикрывая рот рукой, Шань Тун тоже закивала.
– Да, спать хочется ужасно, я пойду немного посплю!
Пользуясь случаем, она хотела было улизнуть из зала, но, когда уже была у двери, её догнал мягкий голос матери:
– Идите все спать, но зимний день короток, вставайте пораньше. Третья госпожа, останьтесь.
Шань Тун тут же поняла, что, хотя мать с самого её прихода не задала ни одного вопроса и даже не виделась со второй наложницей, её поступок нисколько не укрылся от её взгляда.
Она втянула шею и уныло вернулась в боковую комнату. Изо всех сил ссутулившись и вжав голову в плечи, она приняла вид жалкой перепёлки и робко позвала:
– Мама…
Госпожа Ван подняла глаза, окинула Шань Тун взглядом, в котором смешались гнев и смех, затем снова опустила голову и, как ни в чём не бывало, сдула белый парок с чашки. Только потом она приказала служанке в комнате:
– Ванцзян, приоткрой немного окно, пусть запах еды выветрится.
И снова, опустив голову, она принялась пить чай, оставив Шань Тун стоять посреди комнаты. Лишь через некоторое время она подняла голову и легонько поставила чашку на стол.
– Три дня не бить – на крышу полезет. Что ты сегодня натворила? Говори.
Хотя обычно она была добра и справедлива, одинаково хорошо заботясь и о детях наложниц, и о своих собственных, но как-никак она была хозяйкой дома, и властность была ей присуща от природы. От стука чашки Шань Тун так испугалась, что её плечи дрогнули, и она, мямля, не могла вымолвить ни слова. Через некоторое время она со страхом подняла голову, чтобы посмотреть на выражение лица матери. Увидев, что лицо госпожи Ван бесстрастно, а сама она молча о чём-то размышляет, Шань Тун, несмотря на страх, почувствовала в душе прилив упрямства.
Не говоря уже о знатных семьях в Пекине, даже здесь, в деревне Ян, в тех зажиточных домах, где были наложницы, какая из них не вела себя тихо и скромно? Не то что перед хозяйкой, даже перед юными господами второго поколения они готовы были опустить голову до самой земли. Взять хотя бы первую наложницу: её мама сама повысила из тунфан, она была её приданой служанкой, родила Шань Наня и Шань Ин, и все эти годы вела себя осторожно, и из её уст никогда не слетало ни одного неподобающего слова.
Хотя в детстве её тоже воспитывала мать, но с трёх до семи лет она росла у бабушки. Старая госпожа была женщиной строгих правил и почти ненавидела слово "наложница". Впитав это с молоком матери, Шань Тун, естественно, с самого начала относилась к наложницам с некоторым пренебрежением. Приехав в Пекин и увидев такое легкомысленное поведение второй наложницы, как она могла стерпеть? Просто раньше дом был большой, и они, наложница отца и его дочь, не так уж часто встречались. Поэтому, хотя несколько столкновений и было, они были незначительными. Так дерзко выбежать и пререкаться со второй наложницей через окно – на такое Шань Тун отважилась впервые.
С правдой пройдёшь весь мир, без правды не сделаешь и шагу. Девочка мысленно успокоила себя, затем подняла голову, стиснула зубы и отчётливо произнесла:
– Сегодня вторая наложница…
И она ясно и чётко изложила свой конфликт со второй наложницей. Она начала с того, как та, открыв окно, причитала о втором господине, и дошла до прихода матушки-нянюшки. Чем больше она говорила, тем увереннее становился её голос, тем он звучал громче. Закончив, она подняла голову и, сверкая глазами, посмотрела на мать, громко сказав:
– Нюнюэр поступила недостойно, рассердила маму, Нюнюэр была неправа.
Ещё говорит, что была неправа? С таким громким голосом, с таким уверенным видом – права она была или нет, – в душе Шань Тун, похоже, уже давно всё для себя решила.
Госпожа Ван не знала, смеяться ей или плакать. Она бросила взгляд за окно и, тоже повысив голос, спокойно сказала:
– Хорошо, что ты знаешь, что поступила недостойно! Встань на колени!
Едва заметная гордость на лице третьей госпожи тут же застыла. Она с недоверием посмотрела на госпожу Ван, словно шагнула и провалилась в пустоту. Невыразимая обида и горечь разом подступили к горлу.
Она думала, что её мать, с её добрым и щедрым характером, не станет связываться с наложницей. Старшая сестра скоро выходит замуж, все её мысли заняты свадьбой, где уж ей воспитывать наложницу. Если она сама скажет той пару слов, это будет не больно и не обидно, к тому же правда на её стороне. Даже если вторая наложница поднимет шум, отца нет дома, кому она будет жаловаться? Если у неё ещё осталась хоть капля стыда, она, естественно, утихомирится, и в доме воцарится покой, а ей самой не придётся каждый день слушать её иносказательные упрёки и осеннюю хандру. Хотя в этом поступке и было нарушение этикета, и мама, конечно, её пожурит, но в душе, наверное, будет довольна…
Шань Тун, хоть и была бойкой на язык и сообразительной, но всё же была ещё мала. Она искренне верила, что сделала доброе дело. Пусть это было и недостойно её положения, пусть и невежливо, но самое большее – её пожурят, и дело на этом закончится. Но, судя по тону матери, всё было совсем не так. Она и раньше совершала ошибки, и госпожа Ван с улыбкой, спокойно и сдержанно, делала ей замечание, и на этом всё заканчивалось. Никогда ещё она не принимала это так всерьёз, чтобы заставить её говорить на коленях.
Из-за её промедления лицо госпожи Ван стало ещё мрачнее. Она бросила на неё такой взгляд, что Шань Тун невольно опустилась на колени. От холодного пола нежные колени девочки пронзила ледяная боль. Она слегка нахмурилась, но тут же упрямо подняла голову и, закусив губу, встретилась взглядом с госпожой Ван, не желая ни в чём уступать.
Но всё же она была ещё мала, и как скрыть эту боль от матери? На лице госпожи Ван промелькнула тень сострадания. "Ну почему этот ребёнок такой упрямый…".
Но это сострадание тут же исчезло. Она повысила голос.
– Вторая наложница столько лет рожала детей для нашей семьи Ян, служила твоему отцу верой и правдой. По-человечески мы с ней как сёстры, а по статусу она – твоя мачеха. Разве она совершила какое-то злодеяние, чтобы ты, младшая, осмелилась нарушить субординацию и унизить её через окно?
Этот вопрос был задан так коварно и жёстко, что Шань Тун на мгновение не нашлась, что ответить. У неё перехватило дыхание, и она не могла ни вздохнуть, ни выдохнуть, так что от обиды чуть не закатила глаза. В её глазах-полумесяцах цвета персика заблестели слёзы – один лишь вопрос госпожи Ван довёл её до слёз.
– К тому же, – госпожа Ван взглянула за окно, помолчала и, когда из пристройки у ворот на той стороне двора донёсся лёгкий хлопок, понизила голос. – Всего лишь миска баранины, стоило ли так переживать? Один твой золотой браслет, если обменять его на баранину, может кормить всю деревню несколько лет. Где мы жили в Пекине и где живём здесь? Чтобы освободить место для вас, молодых господ и госпож, вторая наложница уступила вам восточный и западный флигели, а сама живёт в пристройке у ворот… Эту заботу ты разве не видишь? Если она и пожаловалась несколько раз, что в этом такого? А ты такая неразумная…
Шань Тун больше не могла сдерживаться и громко возразила матери:
– Да! Миска баранины – это ничего, наша семья теперь богата, не то что баранину, мы можем позволить себе мясо любого, кто летает в небе и ходит по земле. Но раз можем позволить, значит, можно не ценить то, что имеешь? Мама ведь знает, что даже бабушка все эти годы ест не больше четырёх блюд и одного супа…
Лицо госпожи Ван тотчас изменилось. Она встала и крикнула:
– Ещё и пререкаться научилась?
Не обращая внимания, Шань Тун продолжала:
– Обычно ты сама говоришь: когда старший дядя ещё не стал цзиньши, даже чтобы поддерживать эти четыре блюда и один суп, приходилось прилагать немало усилий. Старая госпожа больше всего не любит это легкомыслие и расточительство, когда люди, едва разбогатев, начинают транжирить…
Хотя она была мала, но голос у неё был громкий. Он донёсся через открытое окно и всполошил даже кошек и собак во дворе, заставив их забегать. У госпожи Ван в груди вспыхнул гнев. Она шагнула вперёд и дала Шань Тун пощёчину, оборвав тем самым нескончаемый поток самооправданий девочки.
Этот звонкий хлопок, казалось, долетел даже за пределы окна, заморозив атмосферу во всём дворе.
Госпожа Ван, хоть и воспитывала дочерей строго, но не то что законнорождённых, даже детей наложниц пальцем не трогала. Если и наказывала, то в основном словами. Когда второй господин бывал не в духе и хотел поднять руку, она, если видела, всегда вмешивалась и успокаивала его. Эта пощёчина Шань Тун была первым разом за несколько лет, когда она подняла руку, и даже служанки в комнате застыли от изумления.
Шань Тун же была и унижена, и разгневана. У неё защекотало в носу, и глаза наполнились слезами. Но чем больше она была возмущена, тем больше упрямилась. Она несколько раз шмыгнула носом и наконец сдержала слёзы, не дав им скатиться по щекам.
Атмосфера в комнате на мгновение, казалось, застыла. Как раз в этот момент с улицы ворвался порыв северного ветра.
– Холодно, – пожав плечами и слегка дрожа, сказала Ванцзян и подошла закрыть окно.
Это и разрушило гнетущую до крайности неловкость момента.
Кожа у девочки была нежнее творога. От пощёчины госпожи Ван на её щеке тут же появился красный отёк. Госпожа Ван ошеломлённо смотрела на дочь, и в её глазах всё же промелькнула тень сострадания. Она взглянула на Ванцзян, незаметно махнула рукой, и когда та, всё поняв, вывела служанок, подошла к Шань Тун и тихо спросила:
– Больно?
Шань Тун резко дёрнулась, отступив на несколько шагов, чтобы вырваться из рук матери. Но из-за боли в коленях она пошатнулась и задела стоявшую на столе у кана чашку, которая с грохотом упала на пол. От звонкого звука разбитой посуды слёзы, наконец, хлынули из её глаз. Госпожа Ван не успела её схватить, как третья госпожа, утирая слёзы, выбежала из комнаты, отчего мягкий шёлковый занавес у входа сильно заколыхался.
Она с детства была упрямой. Хотя её и баловали, и бывали моменты, когда она капризничала, но плакала она крайне редко. Упавшие на пол слёзы тут же оставили в сердце госпожи Ван глубокую рану. Она инстинктивно вскочила и сделала несколько шагов вслед за Шань Тун, но с трудом заставила себя остановиться. Помолчав немного, она отдёрнула занавес и позвала Ванцзян.
– …Пусть Шань Лю пойдёт поговорит с сестрой, – размышляя, приказала госпожа Ван. – А ты сходи в пристройку ко второй наложнице, скажи, что третья госпожа скоро придёт к ней извиняться.
Глаза Ванцзян блеснули, и она тихо согласилась.
– Я знаю, что сказать.
Она немного помедлила и спросила:
– А если Шань У спросит, что говорить?
– Скажи как есть, – без колебаний ответила госпожа Ван, и уголки её губ слегка приподнялись. – Посмотрим, что ответит Шань У.
У этой доброй и справедливой второй госпожи было круглое лицо. Хотя от неё и веяло властностью, но когда она улыбалась, на её щеках появлялись две ямочки, что придавало ей какую-то неуместную наивность – и в этом она была чем-то похожа на улыбающуюся Шань Тун. Улыбаясь, она вернулась к кану и медленно села. Если бы не крепко сжатые кулаки, бушующие в её душе волны остались бы совершенно незаметными.
Глядя на улыбку второй госпожи, Ванцзян невольно вздрогнула. Она молча вышла из комнаты. Только она собралась пойти в западный флигель, как со скрипом открылись ворота во двор. Это матушка-нянюшка вошла через боковую калитку.
В отличие от первого раза, на лице старушки была странная улыбка, в которой смешались и недовольство, и сострадание – словно она была готова судиться. Она лишь кивнула Ванцзян и, отдёрнув занавес, вошла в главный дом.
Сердце Ванцзян дрогнуло, она почувствовала неладное. Сначала она пошла в западный флигель на заднем дворе, передала Шань Лю слова госпожи, а затем вошла в пристройку у ворот, чтобы сообщить о распоряжении госпожи Ван.
Она была главной доверенной служанкой госпожи Ван и уже не раз ходила в комнату второй наложницы передавать её слова, так что вела себя без церемоний. Отдёрнув занавес, она толкнула дверь. Её шаги были такими лёгкими, что вторая наложница заметила её, только когда та вошла во внутреннюю комнату. Встретившись взглядами, обе застыли от удивления.
Вторая наложница, неизвестно когда, прижалась к стене, приложив ухо к той её части, что соединяла пристройку с боковой западной комнатой. Очевидно, она подслушивала, что там происходит.
Ванцзян не знала, смеяться ей или плакать, хотела было что-то сказать, но, вспомнив, что даже Шань Тун, будучи юной госпожой, потерпела неудачу в стычке со второй наложницей, поспешно приняла почтительный вид. Она уже собиралась заговорить, как сквозь окно донёсся едва слышный голос матушки-нянюшки:
– Старая госпожа сказала, что свадьбой первой госпожи она не смеет заниматься, а не то, что не хочет…
Обновлено: 21.01.2026