Старого Грэма они нашли в лачуге на самом краю посёлка, у подножия отвалов пустой породы. Хибара держалась на честном слове и подпорках из гнилых брёвен. Изнутри пахло дешёвым самогоном, немытым телом и одиночеством.
Грэм оказался иссохшим стариком с безумными, водянистыми глазами и седой бородой, в которой запутались крошки табака. Он сидел на табурете, тупо уставившись в стену, и что-то бормотал себе под нос. Последний обвал, унёсший жизни его бригады, забрал с собой и большую часть его рассудка.
— Он не пойдёт, — прошептал Любомир, брезгливо морщась от вони.
— Пойдёт, — коротко ответил Эйнар. Он подошёл к старику и присел перед ним на корточки. — Грэм.
Старик не отреагировал. Его взгляд был пуст.
— Они зовут, — пробормотал он. — Внизу. Поют… Кости поют. Хотят, чтобы я вернулся.
— Я иду туда, — сказал Эйнар, и его голос, ровный и спокойный, пробился сквозь туман безумия. — Я иду, чтобы заставить их замолчать. Но я не знаю дороги. Ты знаешь. Ты — мастер. Ты знаешь каждый камень в этой горе.
Грэм медленно перевёл на него взгляд. В его глазах на мгновение мелькнул проблеск осознанности.
— Замолчать? — переспросил он. — Песню? Её нельзя заставить замолчать. Она — в самой породе…
— Любую песню можно прервать, если уничтожить певца, — сказал ведьмак. — Мне нужен твой опыт. Проведи меня до старого обвала в третьем штольне. Дальше я сам.
— Третий штольн… — старик вздрогнул. — Там… там остались мои мальчики. Их завалило. Я слышу, как они скребутся…
— Я иду и за ними тоже, — солгал Эйнар. Ложь была эффективным инструментом, если применять её к тем, кто уже не отличал её от правды. — Я выведу их. Но ты должен показать дорогу.
Надежда, даже самая безумная, оказалась сильнее страха. Лицо Грэма исказилось. Он медленно, со скрипом, поднялся на ноги.
— Я… я покажу. Я покажу дорогу к моим мальчикам.
— Вот и договорились, — Эйнар поднялся и посмотрел на старосту. — Фонарь. Верёвка, пятьдесят локтей. И еда. Через час у главного входа в шахту.
Любомир, не смея перечить, торопливо кивнул и выскользнул из лачуги.
Час спустя Эйнар стоял у заколоченного досками входа в главный ствол шахты. На поясе висел новый фонарь, через плечо была перекинута бухта прочной верёвки. Старый Грэм стоял рядом, кутаясь в рваный тулуп и бормоча что-то о давлении в пластах и карманах рудничного газа. Он был жалок и безумен, но его ноги, казалось, сами помнили дорогу.
Староста принёс всё, что было велено, и даже добавил от себя тяжёлый кошель.
— Здесь… здесь всё, что мы собрали, — промямлил он, протягивая деньги. — Пятьдесят крон. Полная плата. Только покончи с этим.
Эйнар взял кошель, не пересчитывая. Он заглянул в глаза Любомиру.
— Это не плата за мою работу. Это цена вашего молчания. Вы знали, что внизу происходит нечто ужасное. Знали, что пропадают люди. Но вы брали золото у человека в маске и молчали. Вы позволили гнили расти под вашими ногами.
Староста побледнел и отвёл взгляд.
— Мы боялись…
— Страх не оправдывает подлость, — отрезал ведьмак. — Он её объясняет. Я убью тварь внизу не ради вас или вашего посёлка. А потому, что это заразно. Сегодня она поёт в вашей шахте, а завтра — под стенами Вызимы. А я не люблю, когда мир становится ещё более шумным местом.
Он повернулся к входу. Несколько ударов сапогом — и гнилые доски разлетелись в щепки, открыв чёрный, пахнущий сыростью и забвением зев. Оттуда тянуло холодом и чем-то ещё. Едва уловимым, низкочастотным гулом, который ощущался не ушами, а костями.
— За мной, мастер, — сказал Эйнар, зажигая фонарь. — Веди к своим мальчикам.
Они шагнули во тьму.
Спуск был долгим и тяжёлым. Воздух становился всё гуще, пропитываясь запахом мокрого камня и гниющей древесины. Фонарь выхватывал из мрака проржавевшие рельсы, остовы вагонеток, полуобвалившиеся крепления. Грэм шёл впереди, уверенно сворачивая в боковые ответвления, обходя завалы и глубокие, затопленные водой ямы. Его безумие отступило, уступив место многолетней привычке. Здесь, под землёй, он был дома.
— Сюда, — проскрипел он, указывая на узкий, почти незаметный лаз. — Короткий путь. Главный тоннель давно обвалился.
Эйнар следовал за ним, постоянно оглядываясь. Медальон на груди по-прежнему молчал, но ощущение чужого присутствия нарастало. Это не было присутствие монстра, выжидающего в засаде. Это было нечто иное. Словно сама гора наблюдала за ними.
И шёпот. Сначала он был похож на гул ветра в узком ущелье. Потом в нём стали различимы отдельные звуки, похожие на голоса, говорящие на незнакомом, гортанном языке. Они не угрожали, не звали. Они просто были. Как биение далёкого, исполинского сердца.
— Слышишь? — прошептал Грэм, останавливаясь. Его глаза снова стали безумными. — Песня…
— Слышу, — спокойно ответил Эйнар, хотя его собственные нервы были натянуты, как струна. Мутации защищали его от прямого ментального воздействия, но он чувствовал давление на сознание, словно кто-то пытался вбить ему в череп тупой клин. — Идём дальше.
Они вышли в огромный зал, когда-то бывший центральным узлом шахты. Потолок терялся где-то вверху, во мраке. Здесь шёпот стал громче, отчётливее. И здесь Эйнар увидел первые следы.
На каменном полу и стенах были нацарапаны странные, спиралевидные символы, которых он никогда не видел раньше. В центре зала стоял грубо сложенный из камней алтарь. На нём лежали почерневшие кости и остатки какого-то ритуала. Вокруг валялись обрывки одежды пропавших шахтёров.
Это было логово культа. Место их поклонения.
— Третий штольн… за тем проходом, — прохрипел Грэм, указывая дрожащим пальцем на тёмный тоннель в дальней стене зала. — Там… там они.
Эйнар посветил фонарём в ту сторону. Пол тоннеля был покрыт чем-то тёмным и липким. И оттуда несло не просто сыростью. Оттуда несло запахом свежей крови и смерти.
— Жди здесь, — приказал он старику. — Не двигайся и ничего не трогай.
— Они ждут… — пробормотал Грэм, опускаясь на пол и обхватывая голову руками.
Эйнар вынул меч. Он выпил «Кошку». Мир на мгновение потерял краски, став чёрно-белым, но каждая деталь, каждая трещинка на камне, каждая капля воды, срывающаяся с потолка, стала невыносимо чёткой. Его зрачки сузились в вертикальные щёлки.
Он шагнул в тоннель, готовый ко всему. Шёпот в голове превратился в назойливый, сводящий с ума гул.
Именно в этот момент из темноты впереди раздался пронзительный, полный боли и ярости визг. И на свет фонаря, спотыкаясь и рыча, вывалилась первая тварь.
Обновлено: 23.01.2026