Он умер — а очнулся с корой вместо кожи и остывающим сердцем, что тихо потрескивает в груди. Мира с фиолетовым небом он не выбирал, как и дара исцелять чужие жизни ценой собственной: каждое спасённое дыхание отбирает у него частицу самого себя. Единственный, кто не боится того, во что он превратился, — ворон, что сел рядом и остался. Но древние руины под горой хранят иную цену за силу, а гоблинское племя внизу уже шепчется: кто поселился на вершине — хранитель леса или чудовище?

Он умер — а очнулся с корой вместо кожи и остывающим сердцем, что тихо потрескивает в груди. Мира с фиолетовым небом он не выбирал, как и дара исцелять чужие жизни ценой собственной: каждое спасённое дыхание отбирает у него частицу самого себя. Единственный, кто не боится того, во что он превратился, — ворон, что сел рядом и остался. Но древние руины под горой хранят иную цену за силу, а гоблинское племя внизу уже шепчется: кто поселился на вершине — хранитель леса или чудовище?