Глава 6 — Том Первый. Глава 5.

**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь. »** **Глава пятая.** Сюй Юаньчжэ сказал: «Где-то в начале этого месяца Юньшэн-гэ вернулся домой совершенно пьяным — весь пропах духами и румянами. Говорил, что был на реке Циньхуай, и строго велел мне ни за что не рассказывать об этом господину». Су Цзинь нахмурилась: «Почему же нельзя было мне сказать?» Ведь для студентов, готовящихся к императорским экзаменам, посещение веселых кварталов у реки Циньхуай — дело обычное. Все просто молча смотрят на это сквозь пальцы: одни — потому что сами туда ходят, другие — чтобы не терять лицо. Так почему же вдруг об этом нельзя было даже упоминать?.. «Он не захотел говорить — а мне было неудобно расспрашивать,»— сказал Сюй Юаньчжэ. — «Я, честно говоря, даже не знаю, в какое именно заведение на набережной он ходил и с кем проводил там время». Чжао Цин пропал девятого числа третьего месяца — выходит, всего через несколько дней после того, как побывал там. Но ведь Янь Цзыци — дочь великого наставника, отпрыск знатного рода! Если представить, что именно она оставила нефритовую печать в общежитии гунши, ещё было возможно, то мысль о том, что она как-то оказалась причастной к миру певиц, танцовщиц и речных домиков удовольствий - казалась чем-то нелепым и невероятным! Су Цзинь кивнула: «Понял». Она подняла глаза, взглянула на солнце — уже было позднее утро, точно ближе к восьми часам. «Ступай пока,» — сказала он. Сюй Юаньчжэ на мгновение замешкался, затем вынул из-за пазухи книжицу. То были «Великие установления», собственноручно составленные императором. В четырнадцатый год эры Цзинъюань император лично обнародовал свод законов «Великие установления», повелев каждой семье хранить его у себя дома. Если кто-то нарушал закон, но в доме имелся экземпляр свода, наказание для преступника смягчалось. Сюй Юаньчжэ произнёс смущённо: «Эту рукопись брат Юньшэн собирался переписать для вас, господин, но, увы, успел лишь половину. Завтра на церемонии объявления результатов я, Юаньчжэ, из-за своего недуга ног, точно не останусь в столице. Но я дописал оставшуюся часть «Великих установлений» за брата Юньшэна — пусть это будет моим прощальным подношением вам, господин». В его словах сквозила горечь — с неизлечимым физическим изъяном на службу не попадёшь, и хромоту никак не скроешь. Видимо, на завтрашних испытаниях ему не видать высокого места. Но Су Цзинь возразила: «Ты усерден в учёбе, и мало кто сравнится с тобой. Не стоит тревожиться, что тебя не понимают другие — страшнее самому не понимать других. Государь обладает проницательным взором и мудрым рассудком; возможно, ты всё же войдёшь в число лучших». Сюй Юаньчжэ поблагодарил с глубокой признательностью, ещё раз почтительно поклонился и отправился обратно в общежитие. Тучи на небосклоне заволокли солнце, и глухой переулок погрузился в тень. За стеной, во дворе общежития, доносились приглушённые голоса — вероятно, пришли чиновники из Министерства ритуалов, чтобы наставлять выпускников в правилах завтрашней церемонии провозглашения. Это общежитие для подающих надежды учёных было построено пять лет назад, воплощая идею: «Как бы обрести тысячи просторных чертогов, чтобы укрыть всех неимущих учёных под небом и увидеть на их лицах радость!» ***安得广厦千万间，大庇天下寒士俱欢颜 - строчка из стихов поэта Ду Фу (один из крупнейших поэтов Китая и выдающийся корифей-классик времён династии Тан).*** Именно в тот год Су Цзинь прибыла в столицу, чтобы сдавать императорские экзамены. Однажды её испугал мчащийся всадник на казённой лошади, и, отшатнувшись в испуге, она случайно опрокинула придорожный прилавок с чернилами и кистями. Хозяином прилавка оказался юноша с аристократически бледным лицом. Су Цзинь хотела возместить ущерб серебром, но тот с горячностью воскликнул: «Эти свитки и картины, рассыпанные по земле, — плод моих трёхдневных трудов! Золото и серебро обрести легко, но какими деньгами измерить вложенную душу?!» Су Цзинь не желала с ним спорить — она молча сунула ему в руки все свои деньги и серебро и, развернувшись, пошла прочь. Но оказалось, что прилавочный господин и впрямь человек с характером: он собрал в охапку все свои разбросанные свитки и рисунки и устремился вслед за Су Цзинь, громогласно выкрикивая на всю улицу: «Забирай свои деньги обратно! Я не возьму их!» Су Цзинь, уже порядком раздосадованная, добралась до общежития, поклонилась стражникам и сказала: «Сзади меня всю дорогу брёл какой-то проходимец из тех, что шатаются по ярмаркам. Он прижимает к груди пачку каких-то свитков и силой навязывает покупки. Если увидите его — сразу гоните в шею, не мешкая». Сказав это, она резко шагнула внутрь здания. Она как раз разбирала свой дорожный мешок, как вдруг нечаянно почувствовала лёгкий хлопок по плечу. Перед ней стоял тот самый прилавочный книжник, весело щуря глаза: «Ага! Так ты и есть Су Цзинь, занявший первое место в Цичжоу на экзамене!» «Как ты сюда пробрался?!» — вырвалось у Су Цзинь, и глаза её изумлённо распахнулись. Ранней весной ветви абрикосовых деревьев всегда густо усыпаны цветами, осыпающими лепестки на загнутые вверх карнизы крыш.. Вот как раз под таким карнизом юноша-книжник с глазами-полумесяцами и улыбкой, готовой вот-вот перелиться через край, почтительно протянул визитную карточку обеими руками: «Этот недостойный носит фамилию Чао, имя Цин, литературное имя Юньшэн. По стечению обстоятельств и велению судьбы являюсь кандидатом на тех же экзаменах, что и вы, брат». «Словно встретив старого друга, с первого взгляда почувствовав родственную душу, осмелюсь ли предложить вам обменяться карточками?» Вспомнив былое, Су Цзинь прислонилась к стене в заднем переулке, погружённая в задумчивость Чао Цин должен был сдавать экзамены в один год с ней, но после весенней сессии того года скончался его отец, и ему пришлось вернуться домой, чтобы соблюдать траур. Из-за этого он пропустил дворцовый экзамен. В этом году он снова подал бумаги — но кто мог подумать, что всё так обернётся? К полудню солнце стало словно дикобраз, лишившийся игл, — ядовитые лучи свои припрятало и невесомо повисло за облаками. Чжоу Пин пришёл в переулок, отыскал Су Цзинь и предложил вместе возвращаться в управу. «Ты что-то выяснил в Министерстве ритуалов?» — спросила Су Цзинь. Чжоу Пин вздохнул: «Да ведь церемония провозглашения — дело привычное, правила всегда одни и те же. Сколько ни спрашивай — ничего нового не услышишь. Дай-ка мне подумать самому, а если вдруг что-то покажется подозрительным, тогда и решим, что делать». ******* Су Цзинь вернулась в управу только после полудня. Люй Ичжу, держа в руках чашку чая, стоял у ворот ямыня и, задрав голову, смотрел в небо. Внезапно краем глаза он заметил возвращающуюся Су Цзинь и принялся изо всех сил подавать ей знаки глазами. ***Ямынь - так называлось здание, где располагалось столичное управление Интяньфу, или другие органы суда и порядка. Это универсальная административная резиденция и штаб-квартира местного чиновника в имперском Китае.*** Су Цзинь сразу всё поняла — и тут же развернулась, чтобы уйти. Но было уже поздно. Из глубины ямыня раздался громкий оклик, и вслед за ним на пороге появился человек — приземистый, но с видом истинного чиновника. Это был именно тот самый «старый лис Сунь», о котором говорил Люй Ичжу, — Сунь Индэ, заместитель начальника Интяньфу. Незадолго до этого Сунь, прикрываясь расследованием какого-то дела, улизнул в «Легкий Дымок» — известный дом увеселений — и лишь этим утром, пока глава управления Ян отсутствовал,уехав в Управлении цензоров, успел незаметно вернуться. Его немного мучила совесть: он чувствовал себя виноватым, как вор, пойманный на месте преступления. И тут как раз один из подчинённых донёс ему, будто Су Цзинь последние дни бездельничает. Сунь пришёл в восторг: это был отличный повод прикрыть собственные похождения, устроив «служебную проверку» — да заодно и укрепить свой чиновничий авторитет, сразу заткнув рты недовольных. Сунь Индэ приказал служителям ямыня привести Су Цзинь к самому входу в павильон «Туйсы», после чего ледяным тоном бросил: «На колени». Одной рукой он принял поданный подчинённым чай, другой приподнял крышку чашки и, не глядя на неё, спросил: «Куда ходил?» Су Цзинь промолчала. Тут вступил Чжоу Пин, стоявший рядом: «Доложу вашему превосходительству: вина целиком на мне. В последние дни не сдавшие экзамены учёные учинили беспорядки, — я был встревожен и попросил Су Цзинь сопроводить меня, чтобы проверить обстановку в общежитии гунши». Сунь Индэ неспешно сдвигал крышечку чайной чашки, то туда, то сюда, и, не поднимая глаз, произнёс с ленивой язвительностью: «Разве я спрашивал о сегодняшнем дне?» Су Цзинь опустилась на колени и, коснувшись лбом земли, ответила: «Докладываю вашему превосходительству: несколько дней назад я подавал заявление в Далисы по делу пропавшего гунши. После этого по личным обстоятельствам задержался вне службы ещё на двое суток». Разумеется, ни за что нельзя было признаваться, что она тайно писала политическое сочинение для одного из императорских сыновей. А уж если бы Сунь Индэ узнал, что она ведёт собственное расследование по делу Чао Цина, — точно беды не оберёшься. Оставалось лишь стиснуть зубы и молча проглотить эту несправедливость. Сунь Индэ холодно усмехнулся: «Личные дела? Ты служишь в государственной управе — с рассвета до заката должен быть тут! Кто позволил тебе в служебное время заниматься личными делами?!» Он на мгновение замолчал, потом приказал: «Эй, принесите мне стул!» Значит, он собрался устроиться поудобнее и как следует допросить её. Над головой клубились тяжёлые, клоками сбившиеся тучи, небо потемнело и заволоклось мглистой дымкой, а вдали уже сгустилась чёрная мгла - надвигался ливень. Сунь Индэ на мгновение поднял глаза к небу, затем махнул рукой слуге: «Поставь стул под навесом галереи». Он уселся, уставился на Су Цзинь и с ядовитой усмешкой произнёс: «Думаешь, я не знаю, какие у тебя «личные дела»? Скорее всего, ты нашёл какие-то зацепки и полез совать нос в дело своего давнего приятеля, верно?» Су Цзинь спокойно ответила: «Ваше превосходительство, вы ошибаетесь. Вы не раз и не два строго выговаривали нам: дело с исчезновением Чао Цина расследовать ни к чему. Хоть тысячу раз дайте мне храбрости — я всё равно не осмелюсь заняться им тайком». «И ещё смеешь отнекиваться?!» — рявкнул Сунь Иньдэ. — «Подать бамбуковые палки! Посмотрим, что крепче: его кости или моя воля...» Не успел он договорить, как небо разорвало оглушительное рычание грома. Ослепительная молния вспыхнула над двором, на миг окатив павильон «Туйсы» ярким светом, а следом всё снова погрузилось в сумрак. Сунь Иньдэ, содрогнувшись от могущественного проявления небесного гнева и сознавая свою неправоту, непроизвольно проглотил недосказанную часть фразы. Люй Ичжу воспользовался моментом, чтобы вставить слово: «Господин заместитель, сейчас уже близится второй час пополудни. Господин начальник управления, вероятно, скоро вернётся. Узнав о проступках этого негодяя Су Цзиня, он непременно пожелает провести дополнительный допрос. Вы же несколько дней подряд занимались делами вне управления — не лучше ли вам сначала отдохнуть?» Правда, Люй не стал вслух напоминать, что Ян Чжиуэй, глава Интяньфу, хоть и слыл человеком крайне осторожным, который «трижды не открывает» — ни рта, ни дверей, ни дела, — всё же всегда высоко ценил Су Цзинь. А если он узнает, что Сунь тайком велел бить его палками, непременно разгневается. Подсказка Люй Ичжу пришлась как раз кстати — Сунь Индэ с готовностью ухватился за сказанное: «Верно подмечено. В последние дни я так много работал, совсем не спал и не ел — устал до изнеможения. Пусть этим делом займётся сам начальник Ян». Он бросил взгляд за крышу галереи: после недавнего удара грома с неба уже хлестали крупные, как горох, капли дождя. «Однако наказание он должен принять,» — добавил он с видом непреклонного служителя справедливости. — «Пускай пока постоит здесь на коленях, хорошенько обдумает свою вину. Когда поймёт, в чём ошибся, придёт ко мне с докладом». Су Цзинь осталась стоять на коленях под ливнем, уже вся промокшая до нитки. Раз уж её наказал начальник — оставалось лишь молча склонить голову и подчиниться. Сунь Иньдэ ткнул пальцем в небо и, усмехаясь, язвительно произнёс: «Су Цзинь, "кто не творит зла при жизни, тот и в полночи у двери не испугается стука призрака". Если молния сейчас испепелит тебя в обугленную головёшку, значит, ты получил по заслугам». В этот миг из переднего двора стремглав вбежал служка и громко доложил: «Господин Сунь! Глава Ян вернулся в управление!» Сунь Индэ недовольно скривился: «Ну вернулся и вернулся! Чего орёшь, будто на пожаре?..» Служитель, всё так же трясся от страха, стоя на коленях: «Господин заместитель Сунь, вместе с главой Яном в управление прибыли также его превосходительство Чжан, глава Далисы ( Суда Высшей справедливости), и его превосходительство левый главный цензор, господин Лю! В данный момент глава Ян уже ведёт их к павильону «Туйсы»!» Едва он договорил, из-за поворота передней галереи показались трое мужчин. Сунь Индэ протёр глаза, всмотрелся — и, узнав высоких особ, бросился вперёд и рухнул ниц: «Нижестоящий Сунь Индэ, заместитель главы столичного управления Интяньфу, кланяется господину Лю! Кланяется господину Чжану! Нижестоящий не ведал о столь высоком посещении, не вышел встречать — умоляю наказать меня за дерзость!» Чжан Шишань спокойно произнёс: «Раз ты не знал о нашем визите, о какой "встрече" может идти речь? Поднимайся и говори стоя». Сунь Индэ, низко поклонившись, выпалил: «Слушаюсь», — и поднялся на ноги. Тут же он украдкой бросил взгляд на лицо Лю Чаоминя, пытаясь угадать его настроение. А лицо Лю Чаоминя оставалось холодным и безмятежным, но его взгляд, казалось, случайно скользнул по фигуре, коленопреклонённой в мглистой дымке дождя. Сунь Индэ выпрямился и, с нарочитой строгостью в голосе, доложил: «Докладываю господину Лю: этот чиновник — мой подчинённый, младший советник при управе. За дерзкие поступки, прогулы, уклонение от службы и самовольное расследование запретного дела я приказал ему стоять на коленях, дожидаясь приговора главы Яна». И, рявкнув сквозь дождь, приказал: «Су Цзинь! Чего стоишь как пень? Быстро кланяйся господину Лю и господину Чжану!» Су Цзинь медленно повернулась. Её взгляд упал на галерею у ворот. Ливень хлестал стеной — весь мир расплывался за серой, мутной пеленой воды. Её глаза на миг задержались на лице Лю Чаоминя — и уголки её губ слегка дрогнули. Видимо, она хотела что-то сказать — или спросить саму себя: всего за несколько дней… сколько же раз они уже встречались? Но вместо этого она перевела взгляд в пустоту и произнесла ровным, сдержанным голосом: «Нижестоящий Су Цзинь кланяется господину Лю и господину Чжану». Эта холодная отстранённость на миг нарушила ясность мыслей Лю Чаоминя, до сих пор казавшихся ему прозрачными, как кристалл. Вдруг в них ворвалась тревожная рябь — будто чья-то рука, сжимающая тончайшую кисть из волчьего волоса, лёгким движением коснулась и чуть сдвинула гномон солнечных часов, годами стоявший незыблемо. ***Гномон — столб-стрелка солнечных часов, который отбрасывает тень и позволяет определить текущее время.*** Но что именно вывело его из равновесия — он и сам не знал. Сунь Индэ, заметив перемену в выражении его лица, осторожно спросил: «Господин Лю, по-вашему, как следует наказать этого негодяя?» Смутная растерянность в душе Лю Чаоминя постепенно переросла в необъяснимый, но неудержимый гнев — и откуда он взялся, он тоже не мог понять. Он молча шагнул вперёд, направляясь к павильону «Туйсы», и бросил через плечо, ледяным, отстранённым тоном: «Пусть и дальше стоит на коленях».