Глава 37 — Том Первый. Глава 36.

**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь.»** **Глава тридцать шестая.** Подручные Сунь Иньдэ отказывались говорить, где бросили тело бабушки Юаньчжэ. Су Цзинь вместе с Чжоу Пином и Люй Ичжу прочёсывали всю ночь берега реки Хуайшуй, но так и вернулись ни с чем. В ту же ночь из дворца пришёл указ: на следующий день, после утреннего совещания в Зале Фэнтянь, чжиши Су Цзинь должен явиться ко двору и дать показания по делу о покушении на убийство тринадцатого принца, организованном младшим управителем Ма. Перед сном Су Цзинь ещё раз перебрала в уме все имеющиеся улики. Помимо той инсценировки Шэнь Си, с помощью которой они тогда умело очернили Министерство чинов, было же еще и исчезновение Чао Цина, и оно несомненно было связано с людьми седьмого принца. Оставалось лишь ждать: сколько правды раскроет завтра в Зале Фэнтянь свидетельница по имени Юаньэр. ******* На следующий день, едва забрезжил рассвет, Шэнь Си направился ко дворцу наследника, неся под глазами тёмные круги — след бессонных ночей, — но всё ещё с той обманчивой нежностью, что всегда мелькала в его персиковом взгляде. ***桃花眼 - «глаза персикового цветка» — одно из самых поэтичных и многозначных понятий в китайской эстетике внешности. Это не просто описание формы глаз, а целый образ, несущий в себе эстетику, сексуальность, опасность и обаяние. Глаза с персиковым взглядом — это глаза, от которых веет весенней негой, томной притягательностью, тёплой, чуть мечтательной красотой. Человек с «Таохуа янь» — прирождённый соблазнитель (независимо от пола).*** ***Характерные черты «Персикового взгляда»:*** ***Это не просто «красивые глаза» — есть чёткие визуальные признаки:*** ***Миндалевидная форма — глаза слегка приподняты к вискам, но не резко (в отличие от «фениксовых глаз» — фэнь янь).*** ***Длинные, густые ресницы — будто тень от персиковых лепестков.*** ***Глазное яблоко чётко очерчено, но не «глубоко посажено» — взгляд открытый, влажный, сияющий.*** ***Внутренний уголок глаза мягкий, внешний — чуть приподнят, но без резкости.*** ***Взгляд томный, манящий, будто задумчивый — даже когда человек просто смотрит вперёд.*** ***Белки глаз чистые, с лёгким блеском — как роса на лепестке.*** ***Часто — лёгкая «внутренняя улыбка» во взгляде, даже если губы спокойны.*** Его, как и Лю Чаомина, отстранили от утренних аудиенций, и теперь он считался главным придворным бездельником — человеком вольным и обеспеченным, но не у дел. Жаль только, что последние несколько ночей он так и не смог по-настоящему выспаться. Миновав ворота Чуэйхуамэнь , он ещё не успел направиться к главному залу, как вдруг чья-то рука резко дёрнула его за локоть. Шэнь Си пошатнулся, едва удержав равновесие, и увидел перед собой Чжу Шици — его глаза блестели, лицо было искажено тревогой: «Гэгэ Цинъюэ,» — произнёс он с мольбой в голосе, — «мой старший брат уже почти два дня не выходит из Зала Дунхуа… Ты не мог бы навестить его?» Шици, семнадцатый принц, с детства бегал за ним и Чжу Наньсяном, вечно путался меж ногами, — и Шэнь Си, по правде говоря, всегда считал себя кем-то вроде старшего брата для этого мальчишки. Вот только почему же этот сорванец так остро чувствует тоску тринадцатого принца, но совершенно глух к его, Шэнь Цинъюэ, душевным мукам? Шэнь Си осторожно, но твёрдо стряхнул руку Чжу Шици со своего локтя и, сделав вид, что его это совсем не волнует, произнёс с лёгкой издёвкой: «Пустяки. Голова твоего старшего брата столько лет без дела простаивала — наверняка внутри всё скрутилось в узел. Если сейчас хоть немного в ней что-то начнёт шевелиться, это уже можно будет считать чудом воскрешения из мёртвых». И, бросив эти слова, уже собрался уйти, резко взмахнув рукавом. Но Чжу Шици бросился вслед, зашагал рядом и обиженно выпалил: «Позавчера старший брат вернулся в свою резиденцию! Но как услышал, что казнь Янь Цыяня так и не отменили, и что ты обегал уже всех, кого мог, чтобы его спасти, — тут же бросил всё и помчался во дворец, чтобы просить отца отменить приговор! Но его перехватил наследный принц… и запер в Зале Дунхуа». Шэнь Си нахмурился — внутри у него всё сжалось.. Он остановился и бросил на Чжу Шици короткий взгляд, затем легко, почти равнодушно произнёс: «Зал Дунхуа, значит?» Рассвет только начал разгонять мглу. Чжу Наньсянь в чёрной поддоспешной одежде стоял посреди двора, в руке его был длинный клинок, зажатый обратным хватом. Лезвие едва заметно дрогнуло, рассекая утреннюю мглу, и блеснуло, как струя воды на заре. Он легко оттолкнулся носком, и всё его тело взмыло в воздух, будто птица, парящая над землёй, — в мгновение ока клинок опустился вниз, остриём вперёд, в завершении стремительного удара. На стойке неподалёку ряд мечей, вставленных вверх ногами, зазвенели в унисон, отзываясь на порыв ветра от его клинка. Шэнь Си, заложив руки за спину, прислонился к галерее и с лукавой усмешкой крикнул: «Эй! А как называется этот приём? «Гусь опускается на песчаную косу»?» ***В реплике Шэнь Си содержится мягкий, изящный сарказм.*** ***Он нарочно называет агрессивный боевой выпад лирическим музыкальным произведением, чтобы подчеркнуть диссонанс между внешней яростью Чжу Наньсяня и той сдержанностью, которая от него ожидается.*** ***Это не злоба — это дружеская насмешка с подтекстом:*** ***«Ты же принц, а понтуешься как наёмный убийца какой-то. Не слишком ли… вычурно и эмоционально?»*** Чжу Наньсянь лишь скосил на него глаза, не сказав ни слова. В ладони его плавно провернулось навстречу утру древко меча, очертив полный круг, будто лунный диск, — и в следующее мгновение он взмахнул клинком вниз, мощно, широко, с размахом, будто рубя сам воздух. Шэнь Си презрительно фыркнул. «Гэгэ Цинъюэ,» — пояснил тут же Чжу Шици, стоявший рядом, — «ты же сам знаешь: когда тринадцатый брат тренируется, он ни с кем не разговаривает». Шэнь Си мрачно насупился. Он ведь пришёл сюда из добрых побуждений — просто заглянуть, в порядке ли тринадцатый принц. А оказалось, что тот вовсе не сломлен горем, а с утра гоняет злость сквозь сталь и пот. Простодушным-то, чёрт побери, всегда легче жить.. Когда Шэнь Цинъюэ был не в духе, он непременно начинал дразнить кого-нибудь — и успокаивался лишь тогда, когда доводил человека до состояния ещё большего раздражения, чем испытывал сам. Он неторопливо расхаживал по галерее, заложив руки за спину, и вдруг двумя пальцами выудил с оружейной стойки томик «Чжунъюна». ***《中庸》- конфуцианский трактат «Чжунъюн» («Срединное и неизменное»), одна из книг из «Четверокнижия».*** «Эй!» — крикнул он, размахивая книгой. — «Ты что, решил взяться за ум? Хочешь, значит, учиться? Ты хоть знаешь, что я эту книгу в шесть лет задом наперёд читал?» Чжу Шици смутился и поспешно пояснил: «Гэгэ Цинъюэ, эта книга моя…» Шэнь Си молча бросил её обратно юноше, затем плюхнулся на скамью, закинул ногу на ногу и, глядя на Чжу Наньсяня, бросил с ехидной усмешкой: «Думал, раз ты два дня сидел взаперти, хоть немного ума наберёшься. А нет — всё так же гоняешься за искусством дуболома?» Чжу Наньсянь взмахнул клинком — и тот, словно падающая звезда, прочертил воздух. В этот миг он бросил на Шэнь Си короткий взгляд сквозь сверкающее лезвие. Шэнь Си внутренне скривился: уж слишком упорным оказался этот тринадцатый — ни на что не поддаётся! Он фыркнул: «Если так дальше пойдёт, то в следующий раз мы даже не поймём, кто тебя прикончит». Уголки губ Чжу Наньсяня чуть дрогнули. Внезапно он резко опустил острие к земле, зацепил им что-то под стойкой с оружием — и в следующее мгновение рванул вверх. С грозным свистом десяток мечей взлетели в воздух, словно ливень из стали, и, рассыпавшись веером, вонзились в землю вокруг Шэнь Си — один даже воткнулся у самых его сапог. А в самом центре этого « дождя мечей» к лицу Шэнь Си со свистом понёсся острый клинок. Лезвие уже почти коснулось кончика его носа — но в последний миг его слегка отклонили возникшие из ниоткуда ножны. Они мягко чиркнули по стали, завертелись в воздухе и, замедлив полёт, плавно соскользнули вниз, будто кланяясь. Клинок срезал тонкую прядь волос у правого плеча Шэнь Си. По лбу Шэнь Си медленно скатилась капля пота. Чжу Наньсянь спокойно вложил меч в ножны, развернулся и, приподняв бровь, с лукавой усмешкой глянул на друга: «Ну что, страшно? Настроение, надеюсь, улучшилось?» Шэнь Си безмятежно раскрыл свой складной веер, лениво помахал им и с видом полнейшего безразличия бросил: «Скучно». Чжу Наньсянь на мгновение замолчал, затем протянул меч подоспевшему Чжу Шици и неожиданно тихо спросил: «Шэнь Цинъюэ, ты хоть помнишь… несколько лет назад, когда на тебя и твою третью сестру напали убийцы — это я тогда пришёл и вытащил вас обоих из беды..» Шэнь Си приподнял бровь: «Что, решил долг взыскать?» Чжу Наньсянь кивнул: «Я знаю, у тебя есть способ. Научи меня: как мне получить свой удел, не беря себе наложниц?» Шэнь Си покачал головой, цокая языком, и несколько мгновений пристально смотрел на него: «И чего ты добиваешься? Это из-за Су Шиюй?» Чжу Наньсянь не стал ни подтверждать, ни отрицать. Шэнь Си заложил руки за спину и вздохнул: «Ладно уж, кто виноват, что я перед тобой в долгу… Слушай внимательно: сегодня — самый подходящий момент..» ******* Ко времени чэнь (около восьми утра) Су Цзинь уже стояла на ступенях лестницы , ведущей к ци-тай перед Залом Фэнтянь, ожидая вызова на допрос. ***Ци-тай (кит. 石墀 / chí tái) — это каменная терраса или возвышение перед входом в главный императорский зал (например, в Зале великой гармонии в Запретном городе). Это не просто архитектурный элемент, а важная ритуальная и иерархическая зона в традиционной китайской дворцовой архитектуре.*** Сегодняшнее разбирательство было не обычным — замешаны были сыновья императорского рода, и потому уже больше получаса в Зале Фэнтянь перед троном стояли самые высокие сановники: Лю Чаомин из Управления цензоров, Шэнь То из Министерства наказаний, Цзэн Юйлян из Министерства чинов и Ма Шаоцинь из Управления дворцового суда и ритуалов. Лишь Шэнь Си из Министерства финансов запоздал — вошёл в зал всего лишь четверть часа назад. Вскоре с другой стороны ци-тай показались ещё четверо — наследный принц Чжу Миньда, седьмой принц Чжу Цзэвэй, тринадцатый Чжу Наньсянь и четырнадцатый Чжу Мисяо. На наследном принце сияло золотое одеяние — цвет Сына Неба, знак того, кто стоит ступенью ниже императора и ближе всех к трону. Седьмой и тринадцатый принцы были облачены один в алое, другой в пурпурное официальное одеяние — цвета высшего ранга, символ власти, достоинства и милости небес. А четырнадцатый шёл в бирюзовом халате, нежном, как весенний бамбук, — в самом изысканном и поэтичном оттенке среди всех, будто сама весна сошла на каменные плиты дворца. Над их головами раскинулось безбрежное небо, дворцовые чертоги и ветер, несущий запах камня и времени. Все четверо были величественны и прекрасны, но вглядевшись ближе, можно было различить: у каждого — свой лик, свой взгляд и своя судьба. Чжу Миньда шёл, надменно подняв голову, — его черты были строги и неприступны, словно высечены из нефрита. Чжу Цзэвэй отличался изысканной, почти женственной красотой лица, а между бровями у него алела точка сандаловой киновари, будто печать некой тайны. Чжу Наньсянь — с густыми, как мечи, бровями и ясными, сверкающими, как звёзды, глазами — излучал юношескую силу и огненный пыл. А Чжу Мисяо, белокожий и нежный, с тонкими чертами и пронзительным взглядом, смотрел на мир с лёгкой, едва уловимой надменностью. Но все они были сыны Дракона, плоть от плоти самих Небес. Они шли вместе, выстроившись в один ряд, почти что в ногу, и их величие было таково, что, казалось, весь мир вокруг сузился, оставив место лишь для них четверых. У ворот Зала Фэнтянь главный евнух и командир гвардии «Ху Бэнь» одновременно выкрикнули: «Припади!..» И в мгновение ока — от трона до самых ступеней ци-тай— сотни колен коснулись камня. Принцы остановились у входа. В этот миг из глубины зала вышел один из придворных служителей и, склонив голову, доложил:» «Ваши Высочества! Его Величество ещё беседует с левым главным цензором и министром Шэнь Си. Просит вас немного подождать». Чжу Миньда равнодушно бросил: «Понял. Ступай». Евнух коснулся лбом каменных плит, затем, не выпрямляя спины, отступил назад и скрылся в глубине Зала Фэнтянь. Чжу Мисяо протяжно вздохнул: «Ох, тринадцатый брат… Мне до смерти завидно! Скажите-ка, среди нас, братьев, с детства ведь всегда возникали какие-то ссоры: то спор, то драка, то шалость — но всё проходило незаметно, как вода. А вот тринадцатый.. Каждый раз, стоит с ним чему-то случиться, отец тут же вмешивается лично! Почему именно ты — такой особенный?!» Чжу Миньда скосил на него глаза и с ледяной насмешкой произнёс: «Раз завидуешь ему с самого детства, почему же не научился у него хотя бы чему-то стоящему?» Чжу Мисяо цокнул языком: «И чему же учиться? Тому, как быть наивным, как дитя? Или как рубить правду-матку без оглядки? Увы, у меня над головой нет такого могущественного старшего брата — наследника трона, что тот мог прикрыть меня в любой заварушке. Приходится самому выкручиваться, как уж умею». Он покачал головой, глядя на Чжу Цзэвэя с притворным сочувствием: «Ах, седьмой старший брат… Почему именно тринадцатого ты вздумал задеть? Неужто забыл, кого отец все эти годы балует больше всех? Честно говоря — даже зависть берёт!» И Чжу Цзэвэй, и Чжу Миньда одинаково смотрели на Чжу Мисяо — как на пустое место, не стоящее и внимания. Для них он был просто глуповатым мальчишкой, чьи слова не стоило даже замечать. Чжу Цзэвэй лишь холодно бросил: «То, что зависть отравила твою душу — только твоя вина». Затем он взглянул на Чжу Наньсяня и мягко, почти ласково добавил: «Тринадцатый, с тех пор как ты вернулся с северо-запада, я так и не удосужился как следует поприветствовать тебя. В детстве мы ведь были так близки. Всё-таки все мы братья… А теперь, когда каждый из нас правит своим уделом, не хотелось бы, чтобы эта отдалённость породила недоразумения». Чжу Наньсянь лишь криво усмехнулся: «Седьмой брат, ты, видно, шутишь». Чжу Цзэвэй, увидев, что Чжу Наньсянь остался глух ко всем намёкам, лишь чуть изогнул краешек губ, заложил руки за спину и неспешно подошёл к другой стороне Зала Фэнтянь. Там, у самых ступеней, на коленях стояла фигура в скромном чиновничьем одеянии. «Ты Су Цзинь?» — спросил он, остановившись над ней. «Да, ваше высочество,» — тихо ответила она. «Подними лицо. Хочу взглянуть». На мгновение она замерла, словно колеблясь, — затем медленно подняла голову. Чжу Цзэвэй внимательно взглянул на неё и, будто удивившись, кивнул: «Действительно… чистота, благородство и изящество». Он обернулся к Чжу Наньсяню и, улыбаясь с лёгкой теплотой, произнёс: «Так вот ради кого ты в те годы принял кровавую порку от Чжу Миньда?» Не дожидаясь ответа, он мягко добавил: «Раз уж так вышло, позволь брату уладить это дело. Я скажу Цзэнь Юйляну — пусть назначит его в твою свиту, на должность чтеца. Вам обоим будет удобнее». Чжу Наньсянь на миг опешил и невольно взглянул на Су Цзинь. А та посмотрела на него, застыв в растерянности, — но в ту самую секунду, когда их глаза встретились, она тут же опустила ресницы, пряча взгляд. Он уже раскрыл рот, чтобы что-то сказать, — но в этот миг из Зала Фэнтянь вышел евнух и громко возвестил: «Его Величество зовёт всех четырёх высочеств!» Первым без промедления ступил внутрь Чжу Миньда. Чжу Наньсянь последовал за Чжу Цзэвэем. Проходя мимо Су Цзинь, он на долю мгновения замедлил шаг — но тут же, не поворачивая головы, скрылся за порогом. Лишь тогда евнух, обращаясь к ней, добавил: «Вы чжиши Су из столичной управы? Его Величество повелел и вам явиться». Пять лет назад Су Цзинь уже ступала в этот зал. Тогда здесь возвещали результаты дворцового экзамена, и в воздухе, разносимый ветром, звучал торжественный возглас о присуждении степени цзиньши — день, когда её имя пронеслось от ворот дворца до улиц столицы.. Сколько лет прошло с тех пор, но и теперь, вновь ступив под своды Зала Фэнтянь, она ощутила всю тяжесть императорского величия. Слева выстроились в ряд императорские сыновья и внуки — кровь Дракона, плоть Небес. Справа — высшие сановники, чьи слова вершат судьбы Поднебесной. На возвышении, на троне восседал государь: годы уже согнули ему спину, но его фениксовые очи сверкали так, что и без гнева внушали трепет, а царственное достоинство было столь ослепительно, что взгляд любого не смел подняться выше его пояса. Она опустилась на колени посередине зала, коснувшись лбом холодного камня, и услышала сверху: «Так ты и есть Су Цзинь?» «Осмелюсь доложить Вашему Величеству: да, это я,» — тихо ответила она. «По словам молодого Шэнь Цинъюэ,» — произнёс император Цзинъюань, — «именно ты слышал, как люди из Министерства чинов замышляли убийство тринадцатого принца?» «Так точно, государь. В тот день я прятался в копне соломы и собственными ушами слышал, как убийцы сказали будто получили приказ от кого-то высокопоставленного из Министерства чинов — устранить тринадцатого принца». Цзинъюань наклонил голову, и его голос прозвучал тише, но оттого ещё более зловеще: «А что тебе было нужно в доме Ма?..» Су Цзинь ответила: «Я расследую дело об исчезновении одного старого знакомого, ваше величество. Он — выпускник нынешнего года, должен был участвовать в дворцовых экзаменах, но внезапно пропал без вести. Мои поиски вывели на хозяйку увеселительного заведения «Башня Лунных наслаждений». Но та, как оказалось, ушла в наложницы в дом Ма. Услышав о пиршестве в доме Ма, я решил воспользоваться случаем, чтобы незаметно разузнать у неё, где он». Император Цзинъюань повернулся к министру Шэнь: «Шэнь То, есть ли письменные показания?» Тот тут же вышел вперёд и, подавая свиток, доложил: «Докладываю Вашему Величеству: все показания содержатся в этом докладе. Действительно, как и сказал чжиши Су, пропавший кандидат по имени Чао Цин вместе с покойной куртизанкой из «Башни Лунных наслаждений» — той самой Нин Яньэр, первой красавицей заведения — стали свидетелями разговора между младшим управителем Ма, землевладельцем Лу и одним из сановников Министерства чинов. Речь шла о деле по бунту учёных. После этого Ма Шаоцинь заявил, что Чао Цин услышал лишнее и должен быть устранён». Император Цзинъюань нахмурился: «Выходит, Чао Цин и есть ключевой свидетель? Где он сейчас?» Шэнь То замялся: «Докладываю Вашему Величеству… Он пропал без вести. Ни живого, ни мёртвого — ни следа». Государь с силой швырнул свиток на пол: «Это ещё что такое?! Вот как вы исполняете свой долг?!» Вся череда министров, стоявшая справа, мгновенно опустилась на колени, прильнув лбами к каменным плитам. Цзинъюань долго молчал, потом, уже тише и с усталой раздражённостью, произнёс: «Ладно, пропал — так пропал. Шэнь То, Лю Чаомин, назначьте людей, пусть ищут дальше. Найдите хоть кого-нибудь, кто слышал,как именно они замышляли поднять бунт среди учёных. И выясните наконец, кто именно из Министерства чинов в этом замешан». Он замолчал на мгновение, затем медленно повернулся к другому сановнику: «Цзэн Юйлян, а ты что скажешь?» Цзэн Юйлян, опустившись на колени, проскользнул вперёд сквозь ряды сановников и глубоко припал к земле: «Докладываю Вашему Величеству: хотя ваш верный министр не знает, кто именно в Министерстве чинов осмелился замышлять бунт среди учёных, ясно одно — этот человек наверняка причастен и к покушению на тринадцатого принца. Вина за это лежит на мне — недостаточно строго я следил за своими подчинёнными. По возвращении в ведомство я лично проведу расследование и представлю Вашему Величеству полный отчёт». Он на миг замялся, затем, словно с волнением, добавил: «Однако, государь… дело о бунте учёных — лишь мелочь. Но вот то, что тринадцатого принца заманили в дом Ма, чуть не погубив его жизнь, — уже не просто проступок, а прямое посягательство на драконова сына, равное по тяжести мятежу против трона! Это нельзя оставить без самого тщательного расследования!» Цзэн Юйлян прекрасно знал: ключ ко всей тайне — исчезнувший Чао Цин. Но вместо того чтобы вести государя по следу свидетеля, он ловко перенаправил внимание императора на ловушку, устроенную в доме Ма — на её замысел, и на её последствия. Искусный ход: с виду отступление — на деле наступление. Кажется, что указывает в сторону, а сам метит прямо в цель. Именно так — взгляд императора Цзинъюаня немедля упал на Чжу Наньсяня: «Тринадцатый, скажи, зачем же ты отправился в ту ловушку в доме Ма?» Он сделал паузу, и в его голосе прозвучал ледяной металл: «Мне донесли, будто ты пошёл туда… из-за вот этого чжиши Су, чиновника из столичной управы?!» Чжу Наньсянь на миг замер, лицо его стало спокойным, как гладь озера, и он чётко ответил: «Да, отец. Это правда». Слова эти ударили, как гром среди ясного неба. Весь зал взорвался шёпотом — одни недоуменно переглядывались, другие уже тряслись и были готовы упасть на колени от страха. Император резко хлопнул ладонью по подлокотнику драконьего трона: «Безумец! Стража!..» Не дав государю договорить, Чжу Наньсянь вдруг стремительно опустился на колени и, склонив голову, произнёс горячо и искренне: «Отец, но поступал я так не только ради него. Я шёл в ту ловушку… ради старшего брата и седьмого брата». Чжу Наньсянь всегда был прямодушен, как стрела — без изгибов, без полутонов. И потому эти слова прозвучали в зале, как удар колокола: Чжу Миньда на мгновение оцепенел. Чжу Цзэвэй резко напрягся, будто почувствовал кинжал за спиной. Чжу Мисяо даже рот раскрыл от изумления. Лю Чаомин чуть замедлил дыхание — и, уже понимая, к чему клонит тринадцатый, бросил многозначительный взгляд на Шэнь Си. Тот лишь невинно моргнул в ответ, будто был совершенно не причастен ко всему происходящему.