**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь.»**
**Глава тридцать пятая.**
Хотя рот Алюй наконец закрылся на замок, он всё же приготовил для Су Цзинь еду и принёс горячей воды.
Су Цзинь, метавшаяся туда-сюда эти дни, наконец смогла смыть с себя пыль и грязь.
Её сон был особенно глубоким.. Весь дом Лю был напоен лёгким ароматом цветов дужо, приятным и умиротворяющим, и после того, как она заснула, ей не приснилось ни одного сна.
Су Цзинь проспала от самого рассвета до темноты, проснувшись лишь поздно ночью. Аньжань вошёл и доложил, что заместитель министра финансов Шэнь уже целый день ждёт её в резиденции Лю, чтобы отвести во дворец на встречу с младшим советником Янь Цзыянем.
Су Цзинь не совсем понимала, зачем Янь Цзыянь хочет видеть её перед самой казнью, но, подумав, что человеку на пороге смерти не отказывают, не стала противиться и последовала за Шэнь Си в повозку.
В глубокой ночи у ворот Тюремного управления ярко горели фонари. От них вниз вела длинная, узкая каменная галерея, по обеим сторонам которой зияли железные камеры, чёрные, как бездна. Лишь изредка сквозь высокие узкие окна пробивался лунный свет, едва очерчивая фигуры заключённых за решёткой.
Шэнь Си провёл Су Цзинь через заднюю дверь тюрьмы, и рядом с ними зашагал младший чиновник из Тюремного управления с факелом в руке. Пройдя примерно половину пути, Шэнь Си вдруг остановился и протянул Су Цзинь небольшую глиняную бутылку с вином:
«Иди один. Я дальше не пойду».
Су Цзинь удивлённо замерла:
«Господин Шэнь?»
Свет факела и лунные блики падали на его лицо.. Миндалевидные глаза были опущены, а родинка у внешнего уголка — тёмная, яркая — особенно бросалась в глаза.
Он тихо усмехнулся:
«На самом деле он и не просил видеть тебя. Просто, когда услышал, что ты, расследуя дело Чао Циня, не стал допрашивать Янь Цзыци, мельком обронил, что хотел бы лично поблагодарить тебя».
«Но я ведь действовал по вашей просьбе, господин Шэнь,»— ответила Су Цзинь.
Шэнь Си помолчал, будто подбирая слова, но в итоге лишь вздохнул, устремив взгляд к потолку:
«Он всю жизнь был невероятно горд, ценил своё достоинство превыше всего. А теперь оказался в таком жалком положении… Наверное, ему невыносимо, чтобы именно я видел его таким.. Каждый мой приход заканчивается нашей ссорой — видимо, у него больше нет желания встречаться с «заклятым врагом»».
Он помолчал, потом добавил:
«Ты другое дело.. Вы были едва знакомы. Он на пороге смерти… И то, что он не мог сказать мне, возможно, захочет сказать тебе».
В кромешной ночи горел лишь факел, а сама галерея тянулась вперёд, утопая во тьме. Камера Янь Цзыяня находилась в самом её конце.
Он, казалось, отдыхал с закрытыми глазами. Услышав скрежет замка, резко распахнул веки — и, увидев Су Цзинь, на мгновение замер:
«Это ты?…»
Помолчав, он бросил взгляд за её спину и тихо спросил:
«Ты один пришёл?»
Су Цзинь ещё помнила, каким он был при их прошлой встрече: высокие брови, узкие, как у феникса, глаза, белоснежные широкие рукава — истинный образ благородного мудреца из эпохи Вэй и Цзинь, будто сошедший с древней картины.
А теперь… Она едва узнала его. Его тело обтягивало грязное тюремное одеяние, покрытое засохшими кровавыми полосами. Худое, измождённое лицо, острые скулы, выступающие кости — от былого величия не осталось и следа.
Су Цзинь кивнула:
«Я пришёл проводить вас в последний путь».
С этими словами она вошла в камеру, поставила на пол глиняный кувшин и, взяв оставшийся от прощального обеда сосуд, налила Янь Цзыяню чашу вина.
Тот спокойно взял её, слабо улыбнулся:
«Благодарю».
А потом с грустью добавил:
«Жаль, что позавчера после пыток что-то случилось с моим языком — больше не чувствую вкуса. Вино выглядит прекрасно, но не различу, какое оно».
«Это «миндальное цветение»,» — сказала Су Цзинь.
Рука Янь Цзыяня, сжимавшая чашу, слегка дрогнула. Его глаза потемнели, и он вдруг тихо спросил:
«Значит, Шэнь Цинъюэ действительно не пришёл?»
Су Цзинь не знала, что ответить.
Янь Цзыянь вдруг усмехнулся:
«Каждую весну он варит несколько кувшинов «миндального цветения» собственноручно. За всю свою жизнь я ни разу не похвалил его — разве что однажды, в прошлом году, случайно отведав это вино, бросил: «Неплохое вино»».
Су Цзинь тихо сказала:
«Господин Шэнь передал: каждый раз, когда он навещал вас, вы обязательно устраивали ссору. Так что сегодня он решил не мешать вам и не показываться на глаза».
Янь Цзыянь слегка покачал чашу в руке, запрокинул голову и выпил одним глотком. Затем фыркнул:
«Да разве я с ним ссорился! Просто не выношу, когда он приходит такой молчаливый, серьёзный. Где та его хулиганская настырность, что выводила меня из себя с детства? Где та дерзкая ухмылка и вечное безразличие ко всему на свете? Если бы я хоть немного не поддразнивал его — он бы точно задохнулся от своей же мрачности!»
Су Цзинь опустила глаза:
«Возможно, сейчас не самое уместное время говорить об этом, но вы, господин Янь, человек ясного ума, прекрасно понимаете, чего хочет император. Если бы вы не вызвались добровольно расследовать дело о взяточничестве среди кандидатов на экзаменах — или, расследовав, заняли бы более удобную позицию, — вы бы не оказались в таком положении».
Янь Цзыянь усмехнулся:
«То же самое говорил и Шэнь Цинъюэ. В припадке злости даже насмехался: «Ты сам виноват, что поплатился жизнью — даже в этом деле не смог не пойти наперекор мне!» Да, сначала я и вправду взялся за это дело лишь затем, чтобы снова возразить ему. Но…» — он сделал паузу, и в его голосе вдруг зазвучала железная уверенность, — «если бы ты своими глазами увидел, как умирали эти кандидаты, как оказались поруганными годы их упорного труда, как втоптали в грязь их таланты и надежды — если бы ты оказался на моём месте, разве не стал бы бороться за справедливость?»
«Пусть смерть настигнет меня в изгнании — но терпеть подобное я не в силах!»
***Фраза 宁溘死以流亡兮，余不忍为此态也。— цитата из классической китайской литературы. Это строка из знаменитой поэмы «Ли Сао» («Печаль расставания»), написанной Цюй Юанем (ок. 340–278 гг. до н.э.) — великим поэтом и государственным деятелем эпохи Чжаньго. Эта строка выражает непримиримую нравственную позицию, отказ от компромисса с несправедливостью и коррупцией даже ценой собственной жизни. Цюй Юань, не вынеся предательства и упадка своего государства, в конце концов бросился в реку Милоу — его гибель стала символом честности и принципиальности в китайской культуре.***
Янь Цзыянь поднял на Су Цзинь ясный, прямой взгляд:
«Я, Янь Цзыянь, отродясь не был так талантлив, как Лю Юнь, и не столь изворотлив и умён, как Шэнь Цинъюэ. Но я всегда следовал своему сердцу. Для меня чёрное — это чёрное, белое — это белое. Пусть даже оклевещут, пусть даже обвинят без вины — что с того? Я верю, что время течёт, как река, и верю в справедливость. Придёт день — история восстановит моё доброе имя».
В этот миг, несмотря на грязную тюремную хламиду, в его глазах Су Цзинь вдруг увидела тот самый огонь — прежнюю, непоколебимую, почти дерзкую величавость, что делала его Янь Цзыянем.
Она помолчала, а потом тихо произнесла:
«Ибо то, что я почитаю благом, я не отвергну, даже если умру девять раз».
***Еще одна строчка из «Ли Сао» («Печаль расставания»)***
Янь Цзыянь на мгновение замер, а затем вдруг мягко улыбнулся:
«Лю Юнь всегда высоко тебя ценил. Наверное, он хочет взять тебя в Цензорат. Согласился бы ты?»
Су Цзинь вдруг вспомнила слова Лю Чаоминя:
«Забудь всё, что я говорил о поступлении в Управление цензоров. Считай, будто этих слов и не было..»
Она покачала головой:
«Я не знаю».
Янь Цзыянь уже собирался что-то добавить, но в этот миг замок на двери камеры громко щёлкнул — «Бум!» — и звук этот прозвучал как приговор.
В камеру вошли два надзирателя из Тюремного управления, надели на него кандалы и, остановившись у порога, тихо произнесли:
«Господин младший советник… пора».
Янь Цзыянь кивнул. Он поднял кувшин с «миндальным цветением», налил себе полную чашу, затем встал и направился к выходу. Но, уже переступив порог, обернулся:
«А почему бы и нет? В тебе есть талант и внутренний свет. Следуй за ним, стань цензором, что наводит порядок в хаосе. В этом мире, где все молчат, как будто онемели, кто-то же должен говорить.. Надеюсь, что после моей смерти найдётся цензор, или хотя бы простой летописец, кто внесёт в летописи строки обо мне — и о Сюй Юаньчжэ.. Чтобы наши имена обрели справедливость в глазах истории».
Он замолчал на мгновение, потом снова усмехнулся:
«Су Шиюй… «Я пребывал в бамбуковой чаще — и неба не видел.. Дорога к опасным вершинам трудна — и я пришёл с опозданием». Осознание истины пришло поздно… но, к счастью, ещё не слишком поздно».
***Снова строчки из «Ли Сао» («Печаль расставания»)***
*******
Галерея имела два выхода: северный — тот, откуда она пришла, и южный — ведущий прямо к воротам Чжэнъянмэнь.
Янь Цзыянь сделал два шага в южном направлении, вдруг остановился, обернулся и посмотрел вглубь тёмного коридора, где тени сливались во тьму. Подняв чашу с вином, он громко воскликнул:
«Мы всю жизнь сражались! Но в этом бою — не я ли победил?»
Тусклый свет факела дрожал в полумраке, и где-то в глубине, в тенях, послышался тихий, едва уловимый вздох.
Янь Цзыянь усмехнулся, запрокинул голову и одним глотком осушил чашу. Поставив её на землю, он тихо произнёс:
«Скажи ему, что я всю жизнь был его врагом в этой жизни, и я устал. В следующей… пусть мы станем друзьями, родными душами, что понимают друг друга без слов..»
С этими словами он широкими шагами направился к воротам Чжэнъянмэнь, больше ни разу не оглянувшись.
Су Цзинь смотрела ему вслед.
Раньше она думала, что Янь Цзыянь — человек надменный, отстранённый, смотрящий на весь остальной мир свысока, непонятный и нелюдимый. Теперь она поняла: она ошибалась.
Ибо тот, кто, неся на себе цепи, всё же идёт навстречу смерти без сожаления и страха, — поистине непревзойдённый благородный муж.
Отряд палачей уже скрылся за воротами Чжэнъянмэнь, и ни следа от него не осталось. На востоке только-только взошло солнце. Шэнь Си, незаметно подошедший с кувшином «миндального цветения» в руке, тихо спросил:
«Он… что-нибудь передал?»
Су Цзинь кивнула:
«Господин Янь Цзыянь сказал: «Целую жизнь мы были врагами — и я устал. В следующей… пусть мы станем друзьями, родными душами, что понимают друг друга без слов..»
Шэнь Си долго смотрел вдаль, где величественные чертоги дворца возвышались над потоками утреннего ветра. Он молчал.
Через мгновение он наклонился, поднял брошенную Янь Цзыянем чашу, наполнил её вином и, подняв высоко в воздух в сторону тех самых дворцовых башен, где ветер уносил последние звуки прощания, молча выпил её до дна.
*******
Су Цзинь простилась с Шэнь Си и направилась к воротам Чэнтяньмынь, всё ещё прокручивая в голове последние слова Янь Цзыяня:
«Надеюсь, что после моей смерти найдётся цензор или хотя бы простой летописец, кто внесёт в летописи строки обо мне — и о Сюй Юаньчжэ, чтобы наши имена обрели справедливость в глазах истории».
Неужели, став цензором, можно действительно оставить честные летописи, очистить ряды чиновников и оправдать невинных?
Когда она подошла к императорским воротам, сзади раздался оклик:
«Господин чжиши!»
Это был А Ци — извозчик из столичной управы.
А Ци заторопился:
«Господин чжиши, судья Чжоу и заместитель начальника Сунь Индэ устроили драку! Господин Люй велел мне ждать вас у ворот Чэнтяньмынь…»
Су Цзинь почувствовала холодок тревоги. Не дожидаясь конца фразы, она вскочила в повозку и перебила его:
«Что случилось?»
«Точно не знаю,» — запнулся А Ци, — «но говорят, будто дело в той старушке, которую вы приютили».
В голове у Су Цзинь словно гром грянул. Она больше не произнесла ни слова, резко дёрнула поводья — и конь сорвался с места, подняв за собой столб пыли.
В зале Туйсы царил хаос: перевернутые столы и стулья, раскиданные свечи и свитки. Чжоу Пин лежал на полу с распухшим, посиневшим лицом, двое стражников едва сдерживали его, но он всё равно сверлил взглядом Сунь Иньдэ, и глаза его были полны ярости, а рот — проклятий и обвинений.
Сам Сунь Иньдэ тоже был избит — на лице расцветали синяки, — но, услышав эти обвинения, он лишь презрительно фыркнул:
«Я то здесь при чём? Старуха сама откуда-то узнала, что её внука арестовали за взятку на экзаменах, и с тех пор не отставала от меня, требуя оправдать его. Ну я и сказал ей правду. И вообще — указ Его Величества давно вышел! Её внук уже мёртв. А ей самой уже немало лет! Жизнь была ей только в тягость. Разве я не прав? Раз её внук заслужил смерть, пусть и она последует за ним — так всем будет легче».
При этих словах даже обычно осторожный и хитрый Люй Ичжу побледнел от гнева, и чашка в его руке чуть не рассыпалась, так он сжал её:
«Господин Сунь! «Почитай старших, как своих, и распространяй это почтение на старших других!» Говорящий может не иметь злого умысла, но слушающий воспринимает иначе! Сказав ей так, чем вы отличаетесь от того, кто просто убил бы её?!»
***老吾老及人之老 (lǎo wú lǎo jí rén zhī lǎo) — цитата из «Мэн-цзы», означающая:***
***«Почитай своих старших, а затем распространяй это почтение на старших других»***.
Сунь Иньдэ снисходительно усмехнулся:
«Убить её? Она сама бросилась в реку — разве я её толкал туда?»
«Что вы сказали?..» — донёсся голос с порога.
Су Цзинь замерла в дверях зала Туйсы, ошеломлённая.
Она взглянула на Чжоу Пина, которого стражники прижимали к полу — глаза того горели от боли и бессильной ярости. Потом перевела взгляд на Люй Ичжу, чьё лицо было искажено глубокой скорбью. Не сказав ни слова, она резко развернулась и побежала обратно к своей комнате.
Внутри было спокойно и опрятно — даже чище, чем в тот день, когда она уходила. Видимо, бабушка Юаньчжэ успела всё прибрать за собой.
На столе лежали стельки — бабушка сняла мерку с её сапог и сшила их специально для неё.
Да, в тот день, чтобы успокоить старушку и дать ей почувствовать себя нужной, Су Цзинь попросила её смастерить пару стелек..
Теперь она крепко сжала их в ладонях, медленно вдохнула — и решительно развернувшись, вернулась в зал Туйсы.
Там Люй Ичжу и Сунь Иньдэ всё ещё горячились, споря до хрипоты. Су Цзинь остановилась в дверях и тихо произнесла:
«Гао Янь».
Затем спросила, почти без дрожи в голосе:
«Как умерла эта женщина?»
Услышав эти слова, Чжоу Пин вдруг перестала кипеть гневом — его взгляд наполнился бездонной печалью. Он приоткрыл рот, и хриплым, надтреснутым голосом прошептал:
«Всё моя вина… Вчера утром я видел, как старушка куда-то вышла одна. Она шла медленно, плакала, вытирала слёзы. Я даже насторожился и спросил, случилось ли что. А она ответила, что просто скучает по Юаньчжэ… Я и представить не мог, что случится дальше…»
«Дальше…» — подхватил Люй Ичжу, голос его дрожал от сдерживаемой боли, — «она так и не вернулась к вечеру. Тогда мы с Гао Янем отправили людей на поиски. Нашли её тело у реки Хуай. Когда вытащили из воды, оно уже раздулось..»
Он резко повернулся к Сунь Иньдэ, и гнев, наконец, прорвался наружу:
«Мы с Гао Янем приготовили для неё гроб! А этот … Не дал нам даже забрать её тело! Приказал стражникам тайком закопать её за городом в какой то яме — без погребального обряда, без почестей! А нас самих связали и приволокли обратно, как преступников!»
Сунь Иньдэ резко выкрикнул:
«А ты хотел притащить её сюда?! Не боишься, что все подумают — в столичной управе творятся убийства? Тебе эта служба совсем не нужна?!»
«Значит, ты спокойно допустил, чтобы её тело гнило где-то в яме?!» — Су Цзинь уставилась на него ледяным взглядом, голос её звенел от холода. — «Сунь Иньдэ, я оставил эту старушку у себя не для того, чтобы ты заботился о ней, а лишь в надежде, что ты хотя бы не навредишь. Не мешал бы ты — и этого было бы достаточно. Может ты думаешь, я не понимаю, зачем ты рассказал мне ту историю про усадьбу Ма?… И как только я ушёл - ты ринулся творить «добро»?»
Сунь Иньдэ в бешенстве рявкнул:
«Ублюдок! Ты, всего лишь ничтожный чиновник восьмого ранга, смеешь так разговаривать со мной?! Осторожнее, а то подам доклад в Цензорат — обвиню тебя в неуважении к старшему!»
Су Цзинь с холодной усмешкой ответила:
«Подавай. Пусть меня накажут — что с того? В списке невинно и несправедливо погибших просто прибавится ещё одно имя. Но мне бы хотелось спросить у тебя, господин Сунь: какими же глазами ты посмел смотреть старушке в глаза и говорить, будто Сюй Юаньчжэ умер за взяточничество, что он сам виноват и заслужил свою смерть?..»
Сунь Иньдэ холодно процедил:
«Су Цзинь, следи за своим языком! Сюй Юаньчжэ — разве не назван лично Его Величеством как участник подлога? Одних лишь твоих слов «невинно», «несправедливо» достаточно, чтобы обвинить тебя в измене императору. Тысяча пыток — и то не искупит твоей вины!»
Су Цзинь резко отвела рукава за спину и спокойно, но твёрдо сказала:
«В этом деле о северных и южных кандидатах — в чём была вина Юаньчжэ? В чём была вина всех тех, кого казнили без суда? В чём вина честных сановников и верных людей, принесённых в жертву в угоду словам «праведность и верность»? Их чистота живёт в сердцах людей. Пусть даже кто-то козни творит в тени, пусть даже Небо закрывает глаза — кровь, что хлещет рекой, может на время ослепить мир, но не заглушит голоса народа, не умолкнет правда на устах живущих!
Рано или поздно имена невинно убиенных восстанут из тьмы… А ты —»
Она шагнула ближе к Сунь Иньдэ и, глядя ему прямо в глаза, с негодованием выкрикнула:
«Ты — отец и мать для народа! Но ты и Небеса предал, и народу изменил! Когда исчез один из кандидатов — ты побоялся гнева знатного рода и запретил мне расследовать. Когда случился бунт кандидатов — ты спрятался в переулках и не посмел выйти! Когда снова пролилась кровь, ты, лишь бы Цензорат не тронул твою должность, тут же переметнулся к седьмому принцу, встал в его лагерь и устроил заговор, едва не стоивший жизни тринадцатому принцу!
А сегодня, в то самое время, когда в глубине дворца благородный муж гибнет от меча, не жалея жизни ради правды, — ты здесь трясёшься, не запятнает ли самоубийство старухи твою драгоценную репутацию?!
Да есть ли в тебе ещё хоть капля чести? Зачем ты, плесень, живёшь на этом свете?! Ты же последняя мразь.. Мразь..»
Услышав последние слова, Сунь Иньдэ взорвался от ярости:
«Да кто ты такой, чтобы так разговаривать со мной?! Не думай, что, имея за спиной левого цензора и покровительство тринадцатого принца, можешь плевать на всех подряд! Думаешь, только у тебя есть покровители? Вперёд! Ступай сейчас же в Цензорат — подавай жалобу на меня! Посмотрим, хватит ли у тебя сил сдвинуть меня хотя бы на цунь с места!»
Су Цзинь бросила на него холодный взгляд и спокойно сказала:
«Не нужно. Наказать тебя я сумею и без чужой помощи».
С этими словами она обошла Сунь Иньдэ и направилась к выходу из зала.
Сунь Иньдэ насмешливо фыркнул вслед:
«Без чужой помощи? Да ты всего лишь ничтожество.. Червь.. Посмотрим, какие волны ты вообще способен поднять. Неужто думаешь, что заберёшься мне на голову? Ах да, ты, видно, ещё не знаешь — через несколько дней я получаю повышение!»
Су Цзинь остановилась. Медленно обернулась и с ледяной твёрдостью произнесла:
«В таком случае, поздравляю вас, господин Сунь. Только запомните одно: какими бы путями вы ни забрались вверх, как бы высоко ни взлетели — я, Су Цзинь, рано или поздно заставлю вас рухнуть. Разобью вдребезги. И вы упадёте так глубоко, что станете прахом под ногами тех, кого вы погубили без вины».
Су Цзинь чувствовала, что никогда в жизни не была так ясна и твёрда, как в этот миг.
Обида и злость, что терзали её с детства — с тех пор, как семья погибла, дом рухнул, — со временем, после всех уроков жестокой жизни и бурь чиновничьей службы, рассеялись, оставив лишь глубокую скорбь и тихое смятение.
Даже тогда, когда Министерство чинов оклеветало её и бросило умирать, она цеплялась за жизнь лишь инстинктом — шаг за шагом, выбираясь из кучи мертвецов.
Если раньше её упорство и стремление двигаться вперёд питались чувствами — верностью, дружбой, долгом, — то теперь всё изменилось. Словно утопающий вдруг схватился за обломок дерева, словно падающий с обрыва нащупал в пропасти уцелевшую лозу — она шла вперёд, спотыкаясь, но уже видя вдали проблеск света.
Как однажды сказал Лю Чаоминь: «Плывя сквозь тьму ночи, держи в своих глазах только Луну».
Пусть даже придётся как подёнке трясти дуб, пусть даже понадобится как жалкому богомолу пытаться остановить колесницу своими лапками..
***蜉蝣撼树 (fúyóu hàn shù) — «Подёнка трясёт дерево». Дословно: Крошечное насекомое-однодневка (живёт несколько часов) пытается расшатать огромное дерево. Смысл: Напрасное усилие, тщетная попытка, когда силы неравны.***
***螳臂当车 (táng bì dāng chē) — «Лапки богомола останавливают колесницу». Дословно: Богомол выставляет свои тонкие лапки перед мчащейся колесницей. Смысл: Самоуверенное сопротивление непреодолимой силе, обречённое на провал.***
Су Цзинь стояла у ворот Чэнтяньмынь — не зная, сколько уже ждёт, — пока наконец не увидела, как из дворца выносят паланкин Лю Чаоминя.
Она шагнула вперёд и, остановившись прямо посреди дороги, преградила ему путь.
Аньжань приказал носильщикам остановиться. Лю Чаомин вышел из паланкина, взглянул на Су Цзинь и махнул рукой, отпуская слуг.
Был вечер — закатное небо окрасилось в мягкие золотисто-розовые тона. Ветерок качал по обочинам дороги высокую, высохшую траву, играя её бесконечными зарослями.
Су Цзинь опустилась на колени и, глядя в землю, замерев прямо перед Лю Чаомином сказала:
«Умоляю вас, господин — примите меня в цензоры».
Лю Чаомин уже готов был отказать, но, взглянув ей в лицо, увидел необычайную ясность и непоколебимую решимость. Слова застыли у него на языке и наконец вышли совсем другие:
«Зачем?»
«Наследник уже знает, кто я,» — ответила Су Цзинь. — «Значит, для меня есть лишь два исхода: либо смерть, либо остаться при дворе — и стать полезной пешкой».
Лю Чаомин долго молча смотрел на неё, а затем тихо произнёс:
«Я спрашиваю: зачем именно цензором?»
Вечерний ветер пронёсся мимо. Су Цзинь подняла глаза, и в её взгляде пылал огонь, способный обратить в пламя:
«Чтобы различать правду и ложь, наводить порядок в хаосе, смело говорить правду в лицо власти и хранить верность своему сердцу.
То, к чему стремитесь вы, — это и моё стремление.
В этой жизни — и ни в какой другой — я не сойду с этого пути!»
Обновлено: 03.02.2026