Глава 35 — Том Первый. Глава 34.

**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь»** **Глава тридцать четвёртая.** Шэнь Си, придерживая в руке сложенный веер, стоял у правой стены главного зала и внимательно разглядывал только что повешенную картину «Весенний снег». В этот момент в зал вошёл Лю Чаомин — лицо его было ледяным, взгляд — острым. Он даже не удостоил Шэнь Си хоть одним словом приветствия, прошёл прямо к столу, заварил себе чашку чая и лишь тогда спросил, не глядя на него: «Зачем пожаловал?» Шэнь Си почувствовал его раздражение. Когда Чжу Наньсянь так же его игнорировал — ладно, это было терпимо. Но вот теперь ещё и Лю Юнь ведёт себя так же надменно! Выходит, он всю ночь напролёт старался, бегал туда-сюда, а в итоге оказался никому не нужен — и своим, и чужим? Шэнь Си тут же с напускной важностью произнёс: «Я пришёл, чтобы забрать Су Шиюй обратно. Отвезу к тринадцатому принцу». Лю Чаомин поднял заваренный чай, но не стал пить, а повернулся и прожёг его взглядом. Это был жест «чай подан — гости могут удалиться». Или попросту - «катись отсюда». Но у Шэнь Си кожа была толще городской стены. Он не только не собирался выметаться, но ещё и с видом полного спокойствия уселся на резной стул для гостей, лениво откинулся на спинку и бросил вальяжно: «Как так вышло, что только чиновнику можно поджигать огни, а простому люду даже фонарик зажечь нельзя? Вы, господин Лю, вызвали тайную охранку Цзиньивэй и поставили Восточный дворец в трудное положение, а я, хоть и „сторонник наследника“, разве разоблачил вас перед его высочеством?» ***只许州官放火，不许百姓点灯 посл. наместнику можно даже огненные представления устраивать, простому же люду и лампы зажечь нельзя; ср. что позволено Юпитеру, не позволено быку; сам пьет, а людей за пьянство бьет; вседозволенность чиновников и бесправие народа; двойной стандарт, двойная мораль. Идиома восходит к эпохе Сун (XI век). По одной из версий, наместник одного города по имени Тянь Дэн («Дэн» звучит как «лампа») запретил жителям зажигать огни во время праздника Юаньсяо (праздник фонарей), чтобы избежать пожаров. Но сам при этом устраивал огненные представления. Люди возмущались, шепча: «Тянь Дэн запрещает нам зажигать лампы, а сам поджигает всё подряд!» — и так родилось выражение.*** Услышав это, Лю Чаомин поставил чашку с чаем, подошёл и спокойно уселся рядом с Шэнь Си — слева от него. «Ах вот как..»— протянул он, не спеша. — «И как же господин Шэнь догадался, что именно я вызвал Цзинъивэй?» Шэнь Си опёрся подбородком на ладонь и, моргнув, с лёгкой усмешкой ответил: «Скажу, что просто догадался — поверите, господин цензор?» Лю Чаомин бросил на него быстрый взгляд и, как ни в чём не бывало, произнёс: «Поверю. И ещё поверю, что, как только вы заподозрили: та служанка, которую увёл тринадцатый принц, на самом деле Су Цзинь — вы тут же нашли ей двойника. И сделали это, конечно, совсем не для того, чтобы прикрыть собственный след, а исключительно для того, чтобы помочь наследнику очернить седьмого принца». Шэнь Си слегка опешил. Слова Лю Чаоминя попали прямо в цель. Действительно, он давно уже догадался: та служанка, которую Чжу Наньсянь увел из особняка Ма, могла быть только Су Цзинь — других вариантов просто не существовало. Значит, возможны лишь два объяснения: либо Су Цзинь — мужчина, переодетый женщиной, либо она от рождения женщина. Если первый вариант верен, то для Су Цзинь на самом деле в этом не было ничего особо предосудительного. Перед бушующим от ярости наследником он мог бы просто рассказать всё, что видел в доме Ма, и тем самым спас бы себе жизнь. Но если был верен второй вариант.. Тогда она виновна в обмане императора, и Чжу Миньда ни за что её не пощадит. В этом случае Шэнь Си заранее подсунул свою служанку в качестве «двойника», чтобы прикрыть Су Цзинь, и дать ей шанс выйти сухой из воды. Если Су Цзинь достаточно умна, она немедленно воспользуется ситуацией — обвинит Министерство чинов и тем самым превратится в полезную фигуру в руках Чжу Миньда. Лишь так Восточный дворец согласится оставить её в живых. Но в любом случае самому и лично указывать на министерство чинов Шэнь Си бы не пришлось.. Шэнь Си, конечно, считался человеком наследника — но в основном из-за Шэнь Цзинь. Иначе, при его уме и дальновидности, в этом расколотом на клики принцев императорском дворе и в переплетении ведомств имперской канцелярии, он вполне мог бы, как и Лю Юнь, сохранять нейтралитет и выжидать, не ввязываясь ни в чью игру. В такой бурлящей смуте, если занять слишком чёткую позицию, к тому же слишком рано, это почти равносильно самоубийству. Ещё прошлой ночью он прекрасно понял замысел, разыгранный в особняке Ма. Будь у него настоящее желание уничтожить людей седьмого принца, засевших там, он бы просто приказал авангарду «Юйлиньвэй» окружить поместье со всех сторон — ни один отравитель или убийца не ушёл бы живым. А если бы кому-то и удалось сбежать — ему вовсе не понадобилась бы Су Цзинь для дачи показаний. За время, пока остывает чашка чая, он легко бы собрал подставных свидетелей, подтасовал бы улики — отравленное вино, окровавленный клинок — и выложил всё это прямо перед Цзэн Юйляном, обвинив его без единого слова от Су Цзинь. Но он не захотел.. Ему не хотелось быть тем, кто выскочит первым и примет на себя весь удар. Поэтому он и подослал Су Цзинь. Вот такой был Шэнь Цинъюэ — во всём, что бы ни делал, всегда оставлял себе запасной выход. По его разумению, всегда нужно было оставлять чуть-чуть щелочку здесь, маленькую лазейку там — и, сложив всё вместе, получать «три выхода из норы хитрого кролика». Авось один из них однажды станет твоим спасением. Этот его расчёт был настолько тонок, что даже Чжу Миньда ничего не заподозрил — думал, будто Шэнь Си служит ему преданно и ревностно. И только Лю Чаомин разглядел за внешней преданностью истинные замыслы. Шэнь Си, цокая языком, покачал головой: «Лю Юнь, знаешь, что мне в тебе больше всего не нравится? Твои обычные загадочные позы и напускная недоступность — ещё куда ни шло. Но вот эта твоя нынешняя манера: будто всё видишь насквозь, будто каждый твой взгляд — лезвие меча… Вот это мне по-настоящему не по душе». Лю Чаомин спокойно ответил: «Взаимно. Господин Шэнь всегда на десять шагов впереди всех — каждое ваше движение продумано до мелочей. Это вызывает у меня искреннее восхищение». Шэнь Си наклонился ближе и, постучав веером по ладони, вдруг воскликнул с притворным озарением: «Погодите-ка… Дайте-ка я угадаю: отчего же у вас сегодня такой яд в голосе, господин Лю?» — Он откинулся на спинку стула, поднял веер и, словно указывая на карту мира, легко провёл им в воздухе. — «Неужто из-за того, что я выставил Су Шиюй под взоры сильных мира сего?» Он усмехнулся: «Подумай сам: с её предысторией ей рано или поздно всё равно придётся пройти сквозь огонь и битвы. Если бы не я, и если бы не её собственная сообразительность — кто знает, быть может, она уже давно была бы мертва». Слова его, может, и были верны — но звучали невыносимо. Лю Чаомин повернулся к нему лицом и вдруг спросил: «Заместитель министра Шэнь сегодня такой раздражённый — неужели наследник снова приказал вам кого-то убить?» Беспечное выражение лица Шэнь Си после этой фразы вдруг стало острым, улыбка мгновенно исчезла: «Господин цензор такой благородный и возвышенный… Неужели ваши собственные руки никогда не были замараны в крови?» Он встал, заложив руки за спину, и с горькой насмешкой бросил: «Мы все здесь не чисты. Так что судить кого-то не имеем права». Лю Чаомин остался невозмутимым: «Именно так. Пускай господин Шэнь и дальше спокойно плетёт интриги из тени, но дела Цензората от вас дальше,чем даже на тысячи ли. Так, может, и не стоит лезть в них?» Шэнь Си обернулся и вдруг мягко улыбнулся, прищурив глаза: «Господин цензор совершенно прав. У императора — свои методы удержания равновесия, у нас, смертных чиновников, — свои пути выживания. Разве не так?» Раз они пришли к взаимопониманию, Лю Чаомин наконец спросил: «Говори, зачем пришёл?» Шэнь Си, заложив руки за спину, устремил взгляд за пределы зала, туда, где воздух пылал и звенел от летнего зноя. Помолчав, он тихо произнёс: «Янь Цзыянь скоро будет казнён. Просил увидеться с Су Цзинь». Лю Чаомин слегка опешил: «Не удалось даже немного отсрочить?..» Шэнь Си горько усмехнулся: «Каков нрав у Его Величества — разве мы оба не знаем? То, что дали отсрочку на два дня, уже великое милосердие». Лю Чаоминь кивнул: «Прими соболезнования в этом горе». Шэнь Си горько усмехнулся. Подойдя к порогу зала, он уставился на траву и деревья, залитые солнечным светом, и лениво произнёс: «Какое уж тут горе… Нас, кто вместе рос и учился в Императорской академии, много было. Янь Цзыянь — не первый, кого постигла такая участь. Каждый раз мы молили о помиловании изо всех сил — но кому-то хоть раз удавалось спасти хоть кого-то? Просто… я не ожидал. С другими хотя бы можно было понять причину: кого-то несправедливо оклеветали, кто-то действительно наделал ошибок — и эти преступления были слишком явными. А он… Как же он попал в эти жернова?.. С детства он был таким гордым, таким честолюбивым. И вот — повержен.. Погибнет именно из-за этой своей гордости». В его словах звучала глубокая усталость и отчаяние. Лю Чаоминь невольно поднял на него взгляд. Ещё в детские годы, обучаясь в Императорской академии, Шэнь Си был самым младшим, но при этом невероятно одарённым — именно за это его особенно жаловал старший наставник Янь. Поэтому Янь Цзыянь с детства ревновал отца к Шэнь Си. А Шэнь Цинъюэ, будучи по натуре человеком, который, если уж кого-то разозлил, то обязательно доведёт ещё и до белого каления, уже с детства не мог ужиться с Янь Цзыянем. За годы учёбы и после они передрались несчётное количество раз — от детских катаний в грязи всё переросло до официальных доносов в суд. Если Шэнь Си шёл на восток, Янь Цзыянь обязательно устремлялся на запад; если Янь говорил «верно», Шэнь непременно возражал: «ложь». Посторонние давно решили, что между ними личная вражда, почти что вражда на всю жизнь. Но всё изменилось во время дела о Севере и Юге. После того как старый наставник Янь вышел в отставку и остался лишь с почётным, но ничего не значащим титулом, его два старших сына поняли: слова их отца не имеют больше никакого веса для императора. Оба тоже подали прошения, но на них так никто и не ответил. Никто не ожидал, что в итоге именно Шэнь Цинъюэ будет бегать по всем ведомствам и министерством, выбивая последние милости для Янь Цзыяня — да ещё и с недавно сломанной ногой, которая до сих пор не зажила как следует. Лю Чаомин спросил: «Когда казнь?» «Завтра утром, у ворот Чжэнъянмэнь,» — ответил Шэнь Си, рассеянно скользя взглядом по двору. Лю Чаомин на мгновение задумался, затем тихо сказал: «Подождём. Су Шиюй только что уснула».