Глава 23 — Том Первый. Глава 22.

**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь.»** **Глава двадцать вторая.** В ту же ночь внутренние и внешние посты охраны Палаты цензоров были повсеместно заменены. Главный лекарь из Императорской лечебницы провёл осмотр и подтвердил: лекарство, доставленное Су Цзинь днём, действительно было отравлено. В нём содержался аконитин — достаточно было проглотить всего одну ложку, чтобы умереть на месте. Евнух, принёсший лекарство, тоже был найден — его тело лежало в пруду. Когда его вытащили, оно уже раздулось и побелело от воды. Су Цзинь никак не могла понять, кто именно замышляет её гибель.. Перед сном она всё ещё думала: нужно ещё раз перебрать все имеющиеся улики, рассортировать каждую деталь. Но едва голова коснулась подушки — как сон накрыл её, захлестнул, тяжёлый и глубокий, как бездонная река. Она была слишком измотана.. Засыпая в этом водовороте мыслей, она в итоге так и не увидела снов. И всё же сквозь эту тишину, в полусне, до неё доносился бескрайний шум дождя — и слова Лю Чаомина, звучавшие как клятва или призыв: «Су Шиюй… Ты хочешь прийти в Цензорат? Служить под моим началом, быть тем, кто наводит порядок в хаосе и хранит своё сердце непорочным? Стать надзирателем, чьи глаза видят правду, а душа не знает поклонения лжи?» Она не ответила ему тогда. Не потому, что не хотела. А потому, что с того самого мгновения, когда она решила вступить на путь чиновничьей службы, её будущее стало бесформенной, беспорядочной мелодией — без чёткого лада, без направления. А вопрос Лю Чаомина прозвучал так, будто кто-то вдруг, тихо и уверенно, взял бамбуковую палочку, подстроил струны её души и сказал: «Вот так должна звучать твоя песня. Так — и никак иначе». Су Цзинь не знала: будет ли её путь и дальше сбиваться с тона, теряя всякую мелодию и уходя всё дальше в хаос, — или же ей удастся найти свой собственный, хоть и одинокий, нетронутый путь в этой пустыне.. ******* На следующее утро Чжао Янь пришёл в канцелярию, чтобы обсудить с Лю Чаоминем детали двенадцати ревизионных инспекций, возглавляемых надзирателями-цензорами (вайцзи — отчётность выездных ревизоров). Он постучался в дверь внутренней комнаты — и вместо Лю Чаомина ему навстречу вышел Су Цзинь. Чжао Янь моргнул.. Потом еще раз.. И машинально заглянул внутрь. Су Цзинь учтиво поклонилась: «Господин Чжао, вы ищете цензора Лю? Он уже отправился в судебный зал». Чжао Янь кивнул. И хотя сам счел свои мысли постыдными и неприличными, не удержался и всё же спросил: «Вы… вы вдвоём провели прошлую ночь в одной комнате?..» Су Цзинь на миг опешила, потом опустила глаза и спокойно ответила: «Господин Чжао, вы меня неправильно поняли. Вчера вечером господин Лю сказал, что у него срочное дело, и не остался ночевать в канцелярии. Я утром, когда проснулся, случайно столкнулся с ним — он зашёл сюда за кое-какими свитками и именно тогда и сказал мне, что уже отправляется в зал суда». Чжао Янь тут же принял серьёзный, деловой вид: «Ах, нет-нет, я вовсе не то имел в виду! Просто сегодня утром из Управы подачи и рассмотрения жалоб Тунчжэнсы прислали срочное письмо — вот я и подумал..» Он говорил это, но в душе ощущал огромное облегчение. Прошлой ночью он сам отвечал за распорядок в Цензорате и собирался устроить Су Цзиню где-нибудь приемлемый ночлег. Но вихрь дел захлестнул его с головой, и он просто забыл — а когда вспомнил и пошёл искать, Су Цзиня его уже и след простыл. Чжао Янь давно заметил, как Лю Чаомин заботится о Су Цзине, — и как Чжу Наньсянь ревностно, до боли в сердце, дорожит им. Обе этих заботы он видел ясно,как божий день — и понимал их глубину.. И сейчас он подумал: *«Хорошо ещё, что эта забота Лю Чаомина — совсем иного рода. Иначе, если бы из-за того, что я не нашёл Су Цзиню ночлега, господин Лю, главный цензор, потерял бы своё доброе имя, —я бы сгорел от стыда и чувства вины». Чжао Янь тихонько выдохнул и вышел из канцелярии. И тут прямо навстречу ему попался Лю Чаомин с чашкой чая в руке. «Какое же, в конце концов, срочное дело ты вчера ночью решал?» — спросил Чжао Янь. — «И зачем позволил Су Цзиню ночевать в твоём кабинете? Ведь письмо из Тунчжэнсы пришло только сегодня утром!» Лю Чаомин сделал глоток чая и невозмутимо ответил: «Никакого срочного дела не было. Я просто соврал ему». Увидев изумление на лице Чжао Яня, он добавил: «А иначе как он согласился бы спокойно остаться здесь?» Чжао Янь на миг остолбенел: «Так где же ты тогда ночевал?» Лю Чаомин бросил взгляд на канцелярию: «Я почти не спал в эту ночь. Перебирал бумаги, а когда совсем устал — прилёг на миг прямо на столе. Проснулся ещё до четвёртой стражи». У Чжао Яня в груди снова сжалось сердце — тот лёгкий вздох облегчения, что он только что выпустил, теперь втянулся обратно, тяжёлый и тревожный. Пока они разговаривали, по галерее Цензората к ним приближались трое. Впереди шёл человек в парадном «фэйюйфу» — одежде с вышитыми летящими саблезубыми рыбами, с инкрустированным клинком «сюйчуньдао» у пояса. Это был Вэй Цзян, заместитель начальника Тайного служебного корпуса дворцовой гвардии(цзиньи вэй). ***«Фэйюйфу» (飞鱼服) — Одежда с летящими саблезубыми рыбами. Парадный мундир высокопоставленных офицеров Императорской гвардии (Цзиньивэй, 锦衣卫) и особо приближённых чиновников в династии Мин. «Фэйюй» (飞鱼) — это мифологическое существо, а не реальная рыба. Визуально оно представляло собой гибрид дракона и рыбы. Символика: Драконья природа и Прямая связь с императором, «Сыном Дракона». Ношение «фэйюйфу» было высочайшей привилегией, дарованной лично императором, так как основной драконий мотив был зарезервирован только для него и его ближайших кровных родственников. Рыбья природа: Способность действовать в любой среде (как рыба в воде), быть незаметным и вездесущим — идеальная аллегория для тайного агента.*** ***«Сюйчуньдао» (绣春刀) — Инкрустированный/«Вышитый весной» клинок. Церемониально-боевой меч, стандартное личное оружие офицеров Цзиньивэй. Его демонстрация была немым, но абсолютно понятным напоминанием о полномочиях на задержание, допрос и казнь без суда.*** ***Когда Вэй Цзян появляется в «фэйюйфу» и с «сюйчуньдао», автор одним штрихом сообщает читателю кто он: не просто чиновник, а высокопоставленный офицер Императорской гвардии (Цзиньивэй) — тайной полиции, лично преданной императору. Он обладает чрезвычайными полномочиями, прямым доступом к императору и правом действовать в обход обычных судебных процедур. Его визит всегда несет угрозу и никогда не бывает простой формальностью. За красивой вышивкой и инкрустированным клинком стоит реальная сила, насилие и смерть. Это как если бы в фильме о 30х годах СССР мы увидели черный воронок и людей в кожаных плащах и фуражках/шляпах, с кобурой на поясе.*** Увидев Лю Чаомина, Вэй Цзян учтиво сложил руки в поклоне: «Господин Лю! Осмелюсь спросить: не находится ли в Цензорате под допросом чиновник Су Цзинь из Столичного управления Интяньфу? Не могли бы вы передать его нам на несколько часов — в Управу по охране и подавлению беспорядков Чжэньфусы? Главные обвиняемые по делу «север-юг» — экзаменатор Цю и Янь Цзыянь — содержались под стражей в тюрьме Министерства наказаний, но пять дней назад южные кандидаты, обвинённые в фальсификации результатов экзаменов, были заключены в императорскую тюрьму Чжэньфусы. Лю Чаомин не высказал ни согласия, ни возражения — лишь спросил: «Неужели в показаниях кандидатов возникла какая-то несостыковка?» Вэй Цзян покачал головой: «Да нет… Просто один из них заявил, что подпишет признание только в присутствии чиновника Су. А срок вынесения приговора уже на носу. Мои люди… не очень сдержанны, так что…» «Так что — что?!» — резко спросил Лю Чаомин. Он обернулся — и увидел, что Су Цзинь, незаметно выйдя из канцелярии, уже стоит за его спиной. Она подошла и глубоко поклонилась: «Осмелюсь спросить, господин Лю: не тот ли это кандидат, что зовётся Сюй Ином, а официально — Сюй Юаньчжэ? Тот самый, что занял третье место таньхуа в на императорском экзамене?» «Именно он,» — подтвердил Вэй Цзян и снова обратился к Лю Чаомину: — «Я виноват — плохо сдерживал своих людей. Они решили, что можно вырвать признание пытками, не зная, что у Сюй Ина уже были серьёзные травмы и он физически не выдержит дальнейших истязаний. Сейчас он.. Боюсь долго не протянет. Но раз уж он согласен подписать добровольное признание на таком условии — если вы позволите чиновнику Су сходить туда и поговорить с ним ласково, быть может, всё завершится благополучно». Со дня своего основания Тайный служебный корпус (цзиньи вэй) расследовал бесчисленное множество дел. Нельзя сказать, что каждое из них вели безупречно. Для его чиновников и надзирателей было делом обычным то переборщить чуть при допросе, то запытать важного арестанта до смерти — всё это случалось сплошь и рядом. Для палачей большой разницы не было — умер и умер.. Они просто брали мёртвую руку убитого под пытками арестанта и прикладывали к «собственноручному» признанию — и даже если дело не было раскрыто до конца, после такого считалось, что оно закрыто. Так с чего вдруг они теперь разыгрывают целое представление?.. Пришли официально просить Су Цзиня «убедить словом», да ещё и «ласково». Наверняка с самого драконьего трона пришло повеление: «Пусть признается сам». Все эти мысли мгновенно пронеслись в голове Су Цзинь — и взгляд её потемнел. Но зачем ему признаваться самому?.. Чтобы потом всё равно его притащили на плаху и обезглавили?.. Всё это — просто плохой, но грандиозный спектакль.. Но при этом император всё же старается сохранить видимость справедливости и неподкупного верховенства закона. Да… Император Цзинъюань действительно постарел. Разве раньше его волновали такие мелочи? Лю Чаомин бросил на Су Цзинь мгновенный, проницательный взгляд, затем повернулся к Вэй Цзяну: «Господин Вэй, ведите. Я пойду вместе с вами». Сюй Юаньчжэ уже вынесли из тюрьмы императорского двора и уложили в боковой комнате канцелярии Чжэньфу сы. Как ни была готова к худшему Су Цзинь, в тот миг, когда она увидела Сюй Юаньчжэ, она всё же застыла в ужасе.. Прошло всего лишь десять с лишним дней с того дня, когда учёные-чиновники устроили бунт, а он уже стал тенью самого себя — иссохшим до неузнаваемости, без единого целого места на теле, потерявшим человеческий облик. Его ноги и руки были сломаны под немыслимым углом, сквозь изодранную плоть и кровавые раны проступали осколки костей. Су Цзинь едва узнала в этом окровавленном куске плоти чистого и юного, когда-то полного надежд юношу... Вэй Цзян, стоя рядом, тихо произнёс: «Ему дали бодрящий отвар, он пока в сознании. Чжиши Су, подойдите». И тогда Су Цзинь окликнула: «Юаньчжэ…» Сюй Юаньчжэ медленно повернул лицо, узнал Су Цзинь, и в его потухших, безжизненных глазах вспыхнул слабый отсвет чувства — горький и печальный. Он приоткрыл губы, но смог выдавить лишь одно: «Господин Су…» — и больше не смог произнести ни слова. Сердце Су Цзинь сжалось, будто огромный камень лег ей на грудь. Она опустилась на колени у ложа и тихо сказала: «Юаньчжэ, я всё знаю… Ты не совершал подлога». Услышав эти слова, Сюй Юаньчжэ заплакал. Он снова отвёл взгляд к потолочным балкам и прошептал: «Но мне никто не верит… Моя правда здесь никому не нужна..» Су Цзинь могла лишь крепко сжать его руку. Сюй Юаньчжэ на мгновение замолчал, а потом заговорил вновь, словно обращаясь к Су Цзинь, а может, просто размышляя вслух: «Я родился от наложницы, с ногами разной длины.. Отец меня не любил, родная мать рано умерла, братья и сёстры в основном презирали меня. Только бабушка была добра ко мне. Тогда я и поклялся себе: «Обязательно добьюсь успеха! Буду усердно учиться — пусть даже не стану цзиньши, но хоть бы сюйцаем или цзюйжэнем… Главное — заберу бабушку из этого дома». Каждый раз, когда объявляли списки, я был счастлив, как никогда: список Гуйбан, список Синбан, церемония Чуаньлу... ( перечисление этапов экзаменов). До сих пор помню тот день объявления итогов дворцовых экзаменов — как чиновник трижды пропел моё имя, объявляя: «Сюй Юаньчжэ — цзиньши, высший ранг, третий по списку - таньхуа!» Я был так счастлив… Десять лет упорного учения под крышей ветхой хижины, каждая минута — как капля времени у края холодного окна… И всё, казалось, наконец окупилось..» ***寒窗十年 (досл. «десять лет у холодного окна») символизирует долгие годы усердной учёбы в бедности и лишениях.*** Но теперь… теперь я понял как я ошибался». Он повернул лицо, и в его взгляде застыло бездонное отчаяние: «Господин Су… сейчас мне хочется лишь одного — сохранить своё честное имя. Но так трудно добиться справедливости! Я стерпел всю боль, проглотил всё несогласие, всю обиду и гнев… Но они всё равно оклевещут меня, навяжут мне позор, которого я не заслужил. За что?..» Сердце Су Цзинь сжалось от тупой, буравящей боли. Она на мгновение не смогла выдержать его взгляда — любые слова казались ей пустыми, бессильными перед лицом такой несправедливости. Она сжала губы и тихо произнесла: «Юаньчжэ… так бывает со многими из нас. В юности выбираешь путь, полагая, что он ведёт к светлому будущему, к широкой дороге, полной надежд. Но, пройдя вперёд, видишь лишь густой туман, за которым нет ни солнца, ни неба. Ты начинаешь спрашивать себя: не ошибся ли я? Но путь назад исчез в дымке, а впереди — лишь тьма. И уже не найти дорогу..» Из груди Сюй Юаньчжэ вырвался сдавленный, горький смех: «Значит, разбиваемся в кровь, пока не дойдём до последнего вздоха?» Он пристально посмотрел ей в глаза: «А вы, Господин Су? Ради чего вы учились десять долгих лет в холодной келье? У вас есть талант, ум, благородство в душе, а вас всё же загнали в тень мелочные люди, заставили потерять годы вашей жизни впустую. Разве не было в вас горечи?.. Вас топтали злодеи, власть имущие смотрели на вас, как на ничтожную мошку — разве не кипело в вас возмущение? Не было ли в вашей жизни мгновения, когда вы вдруг поняли: всё, за что вы боролись в одиночестве, продираясь сквозь дождь и ветер… всё это — просто насмешка судьбы? Как и у меня…» Сюй Юаньчжэ из последних сил приподнялся, и в его голосе звучала бесконечная скорбь: «Вся моя жизнь, вся надежда, что я в неё вложил — всё обратилось в пустой сон. И даже имя, моё чистое имя, не удастся мне унести с собой в гроб. Я всего лишь пешка в руках того, кто сидит на вершине власти. Он жертвует мной, чтобы умилостивить Поднебесную; он жертвует мной, чтобы укрепить свой трон; он жертвует мной, чтобы вернуть любовь северян, которых сам истреблял в прошлом. И самое горькое — он держит в руках ещё множество жизней таких же, как моя. И, видимо, не успокоится, пока не уничтожит нас всех до единого. А кому я после смерти понадоблюсь?.. Никто и не вспомнит о глупом таньхуа. Через сто поколений люди будут кланяться лишь его бессмертной, сияющей славе — его великолепной Поднебесной, усыпанной золотом истории..» Голова Сюй Юаньчжэ тяжело рухнула обратно на бамбуковую подушку, будто он исчерпал последние крупицы сил. «Господин Су,» — прохрипел он, — «знаете ли вы, о чём я снова и снова думал все эти дни?..» «Юаньчжэ…» — голос Су Цзинь сорвался, она не находила слов. Он медленно повернул к ней лицо и вдруг слабо, горько улыбнулся: «В следующей жизни… не стану учёным». И тут же сомкнул зубы — со всей оставшейся в нём силой впился в корень языка и выдавил последние слова этой жизни, последнее своё завещание: «В следующей жизни… Ни за что не стану учёным..» Изо рта Сюй Юаньчжэ хлынула кровь, обильно и безостановочно. Его давно высохшие глаза, тусклые и мёртвые, так и остались открытыми. Су Цзинь даже не успела сказать ему самое главное — что его чистоту, его светлое, незапятнанное имя она запомнит. Запомнит навсегда. Лю Чаомин глубоко вздохнул и, обращаясь к Вэй Цзяну, сказал: «Потрудитесь, господин Вэй, переодеть его в чистую одежду и устроить ему достойное погребение». Взгляд Вэй Цзяна тоже помрачнел. Он на мгновение заколебался, но всё же произнёс: «Это... Ничтожный слуга не может решать такое сам, нужно испросить указаний у Сына Неба». «Зачем испрашивать указаний у Сына Неба?..» — пронеслось в мыслях Су Цзинь. Перед ними лежало лишь бездыханное тело. Неужели и этого мало? Собираются ли ещё содрать с него кожу, набить как чучело и показательно повесить над городскими воротами? Су Цзинь тихо сказала: «Господин Вэй, тогда передайте мне хотя бы одежду и головной убор Юаньчжэ. Я хочу воздвигнуть за городом для него могилу с его вещами». Вэй Цзян на мгновение замолчал, потом кивнул: «Хорошо. Как только здесь всё уладится, господин Су, приходите в канцелярию Чжэньфу сы— я передам вам их». Су Цзинь не помнила, как уходила из канцелярии Чжэньфу вместе с Лю Чаомином. Она даже не понимала, зачем вообще пришла сюда.. Сюй Юаньчжэ всё равно умер — ушёл так решительно и безвозвратно. Возможно, когда он просил увидеть её, ему просто хотелось перед концом поговорить с кем-то… хоть с кем-то. Перед смертью человеку всегда хочется выговорить всё, что накопилось за жизнь. Су Цзинь помнила ясно только одно: в самом конце пришёл чиновник, держа в руках заранее составленный протокол, сам взял изломанную руку Сюй Юаньчжэ и поставил за него подпись. Он так и не унёс с собой своё честное имя... Высокие дворцовые чертоги, безоблачное небо, яркий свет дня… Сколько ещё людей умрёт в этом светлом мире от страшной несправедливости, с разбитой душой и с незакрытыми глазами?.. Су Цзинь взглянула на Лю Чаомина, шагавшего вполшага впереди неё, и вдруг тихо спросила: «Господин Лю, а что, скажите, должен делать императорский цензор?» Лю Чаомин остановился, повернулся к ней и ответил: «Различать правду и ложь, восстанавливать справедливость, говорить прямо и открыто, дабы помочь государю очистить чиновничью систему от пороков». Су Цзинь спросила: «А если государь сам замешан?..» Она покачала головой и продолжила: «В этом деле севера и юга вы, господин Лю, откровенно и прямо выступили на совете — и вас лишили права посещать утренние собрания на целый месяц. Заместитель министра финансов Шэнь осмелился сказать: «Это недоразумение» — и ему сломали ноги. Янь Цзыянь из ведомства наследника упорно доказывал, что южные учёные не совершали подлога, — а теперь его голова вот-вот упадёт с плеч. А Сюй Юаньчжэ… Он вынес все жуткие пытки, лишь бы сохранить своё чистое имя, и в конце концов перекусил себе язык и покончил с собой в канцелярии Чжэньфу. Но даже этого ему не оставили». Она подняла глаза на Лю Чаомина, и в её взгляде читалось глубокое разочарование: «Это — эпоха, когда тысячи молчат, боясь даже вздохнуть. Всё, что одобряет государь, непременно объявляется истиной; всё, что он отвергает — немедленно становится ложью. Каждый трепещет за свою жизнь: сегодня ты в милости, а завтра тебя ждёт плаха. В таком мире, где всюду царит ложь, как можно быть честным императорским цензором?..» Лю Чаомин спокойно принял этот взгляд, полный отчаяния и упрёка. «Ты ищешь ответ?» — спросил он. Су Цзинь кивнула. Тогда Лю Чаомин развернулся и направился в другую сторону: «Пойдём. Я покажу тебе, где его искать».