**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь. »**
**Глава девятнадцатая.**
Когда Су Цзинь была ещё совсем маленькой, она опрокинула одну фарфоровую вазу, невероятно ценную и редкую сине-белую циньхуа..
Это было самое дорогое сокровище её деда — первая добыча, взятая им сорок лет назад, когда он последовал за Чжу Цзинъюанем в походе на Хуайси и отнял её у правителя области — того самого, что слыл мудрецом, но на деле лишь лицемерно прикрывался добродетелью.
Чжу Цзинъюань тогда махнул рукой и сказал:
«Если однажды Поднебесная окажется под моей властью — я отдам тебе половину».
Её дед был величайшим учёным своего времени — в нём соединились глубочайшая эрудиция и прозорливость, способная проникать в самую суть вещей.
Чжу Цзинъюань и вправду завоевал трон. Трижды он приглашал деда занять пост канцлера. Тот то принимал должность на два-три года, то вновь подавал в отставку — пока наконец не решился окончательно, уйдя на покой и в уединение.
Су Цзинь помнила, как дед однажды сказал:
«С древнейших времён власть императора и власть канцлера уравновешивали друг друга. Можно быть друзьями в беде, но не ужиться в славе и власти. Чжу Цзинъюань от природы подозрителен и жесток — разве допустит он, чтобы кто-то спокойно спал у него под боком на его кровати? Похоже, что древнее «сожительство министра и государя» теперь обернётся «бедой для министра».
Всё и впрямь сбылось так, как предрекал дед. Император Цзинъюань казнил подряд двух канцлеров, ликвидировал Центральную Канцелярию и приказал потомкам навеки отказаться от установления должности канцлера.
Та резня, в которой лились реки крови, имела столь запутанные последствия, что даже дед, давно ушедший в отставку, не избежал казни.
Су Цзинь помнила тот год: она пряталась в копне сена, пропитанной трупным смрадом, а снаружи звуки резни, проникая в сознание, превращались в скорбные ноты бяньчжи — и вдруг, непостижимым образом, они тогда вызвали в памяти звон той разбитой фарфоровой вазы..
Боясь огорчить деда, она провела целые сутки, собирая и склеивая осколки вазы обратно в единое целое.
Дед взглянул на неё — и в его бровях промелькнула тень растерянной грусти.
«А Юй,»— сказал он, — «разбитое зеркало, пусть даже склеенное, всё равно остаётся в трещинах. Иногда, как ни старайся, доброго конца не получается. Что же тогда делать?..»
Что делать?
Су Цзинь тогда не знала ответа. Но теперь, спустя годы, она наконец поняла ту растерянность в его взгляде. Вероятно, он вспоминал те давно минувшие дни, когда вместе с другом-единомышленником скакал по равнинам Поднебесной, и в их сердцах бушевала сила и воля, а в груди — вино, и мир им казался простым и огромным.
То прошлое, окрашенное лёгким хмелем былой отваги, порой ещё являлось во сне — тихо, как воспоминание о райском саде..
Но, проснувшись, он не мог смириться с тем, что всё, что когда-то было для него священным, теперь оказалось раздавлено в прах этой жалкой борьбой за земную власть и светские почести — и сгорело дотла, пожрав самоё себя.
Су Цзинь понимала, что на вопрос деда ей, наверное, придётся искать ответ всю жизнь, и до сегодняшнего дня всё, что она могла, — это лишь отдавать все силы..
***
Чжу Наньсянь стремительно внёс Су Цзинь в ближайшие боковые постройки возле площади Сюаньюань. Оглянувшись, он увидел, что за ними незаметно последовала целая толпа людей. Как только он обернулся, все они мгновенно пали на колени, словно грядка редиски, сорванная разом.
Эта комната служила жильём для служанок, прикреплённых к Переднему дворцу. Впереди коленопреклонённо выстроились девушки, свободные от дежурства, за ними — ряд евнухов, а ещё дальше, вплоть до самого порога и за дверью, сплошной чёрной массой простиралась вереница стражников Ворот Чэнтянь. Несколько из них были до нитки промокшими — видимо, только что прыгали в реку Юньцзи, последовав за Чжу Наньсянем.
Чжу Наньсянь осторожно, словно боясь разбудить спящую птичку, уложил Су Цзинь на ложе и, обращаясь к ближайшей служанке, тихо приказал:
«Ты, принеси свою чистую одежду — пусть чжиши Су переоденется».
Служанка робко ответила:
«Да, господин…»
Она бросила взгляд на официальную одежду чиновника, человека лежавшего на ложе, и замялась:
«Но…»
Чжу Наньсянь почувствовал, будто в голове у него каша. Он опустился на край ложа, неловко прикрывая ладонью ворот одежды Су Цзинь — будто боясь, что кто-то увидит нечто запретное, — и вдруг резко махнул рукой в сторону мелкого евнуха, стоявшего за спиной служанки:
«Нет, не ты! Ты! Иди и принеси свою чистую одежду!»
Мелкий евнух тут же с готовностью кивнул и уже через мгновение вернулся, неся в руках светло-бирюзовый халат-есамо — длинную придворную одежду с расклешённой спиной.
Чжу Наньсянь велел евнуху положить есамо на соседний стул и кашлянул, придавая голосу торжественность:
«Ладно, все идите прочь. Его Высочество сейчас…» — он сглотнул, — «сам переоденет чжиши Су».
Люди в комнате переглянулись в растерянности — никто не посмел двинуться с места.
Та самая служанка, которой он сначала велел принести одежду, робко шагнула вперёд и тихо сказала:
«Ваше Высочество, вы — драгоценная особа императорского рода. Позвольте уж лучше мне переодеть чиновника Су».
Чжу Наньсянь взглянул на неё со всей возможной строгостью и, словно произнося священный завет, сказал с исключительной важностью:
«Как ты смеешь! Разве не знаешь, что между мужчиной и женщиной не должно быть никаких прикосновений?!»
Служанка тут же замолкла и, потупив глаза, повела за собой всех девушек из комнаты.
Как раз в этот момент подоспел вызванный ранее главный лекарь. Увидев, что служанки уже вышли, он поспешно шагнул в комнату с лекарственным ларцом в руках — но резкий окрик Чжу Наньсяня «Стой!» заставил его замереть на месте: ни войти, ни отступить он уже не мог, и пришлось ему опуститься на колени прямо на пороге.
Чжу Наньсянь снова строго произнёс:
«Ты разве не слышал, что я только что сказал?!»
Лекарь растерянно воззрился на него:
«Докладываю Вашему Высочеству… Вы изволили сказать: «Мужчина и женщина не должны прикасаться друг к другу». Но…» — он указал сначала на себя, потом на лежащую на ложе Су Цзинь, — «ведь мы оба… мужчины».
Чжу Наньсянь на миг остолбенел, мысленно всплеснув руками:
«Чёрт, голова уже опухла! Как же мне теперь выкрутиться?!»
Обдумав всё и ничего не придумав, Чжу Наньсянь лишь кашлянул и, ещё более торжественно нахмурившись, произнёс:
«Наглец! Его Высочество велит — ты исполняешь. Разве только потому, что вы оба мужчины, можно без церемоний лапать и щупать друг друга? Немедленно вон!»
Главный лекарь тут же бухнулся в поклоне и поспешно попятился назад, увлекая за собой всех евнухов, которые до сих пор стояли на коленях, твёрдо веря, что им сейчас предстоит «лапать и щупать». Уже возле двери боковой комнаты он услышал, как Чжу Наньсянь — осторожно, как будто боялся малейшего промаха — добавил:
«Закройте дверь».
Лекарь немедля захлопнул её, плотно пригнав створку, наконец не выдержал и шепнул стоявшему рядом, устремившему взгляд в кончик носа, главному евнуху переднего дворца:
«Господин Чжан, Его Высочество Тринадцатый… он что, в самом деле…?»
Господин Чжан мрачно глянул на него, будто ему самому было не по себе и хотелось поскорее забыть всё происходящее.
Лекарь ахнул, указал пальцем в сторону комнаты, а затем, понизив голос, прошептал:
«Но ведь я слышал, что на этом ложе лежит всего лишь мелкий чиновник — заведующий делами из столичной управы Интяньфу!»
Господин Чжан мрачно кивнул, лицо его было словно накрыто тучей несчастья.
Подбородок лекаря чуть не отвис — он растерянно переспросил:
«Его Высочество Тринадцатый принц — лицом ослепительный, нравом безупречный… как же он вдруг… увлекся… подобным?»
Господин Чжан посмотрел на него исподлобья и процедил сквозь зубы:
«Даже не спрашивайте, как он до этого докатился. Главное сейчас — знают ли об этом Его Величество и Наследный принц? Если знают — ещё полбеды. А если нет… и вдруг сегодня узнают, да ещё и прознают, что мы с вами, господин Цзян, уже успели осмотреть этого… гостя, оказали ему всяческую заботу… — тогда уж лучше прикиньте, сколько у нас после такого останется на теле целых рук, ног и голов!»
Услышав это, у лекаря слёзы навернулись на глаза. Он стиснул зубы, зажмурился и в отчаянии решил: лучше уж сразу покончить с собой не дожидаясь пыток! И, не раздумывая, ринулся лбом в дверной косяк.
Но лоб так и не коснулся дерева — дверь вдруг распахнулась изнутри. От неожиданности лекарь потерял равновесие и рухнул вниз, как перевернутая луковица, прямо к ногам Чжу Наньсяня.
Тот слегка кашлянул — на сей раз без всякой важности — и, не поднимая глаз, тихо бросил:
«Ступай, осмотри больного».
Внутри всё уже было приготовлено: на ложе, где лежала Су Цзинь, висела занавеска — невесть откуда добытая Тринадцатым принцем, — и она аккуратно скрывала её от посторонних глаз.
Всё было устроено так, будто бы лекарь пришёл к знатной даме — нельзя, дескать, посторонним взорам лицезреть её подлинный облик.
Лекарь нащупывал пульс, бросая краем глаза осторожные взгляды на Чжу Наньсяня.
С тех пор как он вошёл в комнату, Его Высочество сидел молча, прямо и неподвижно, словно точёная статуя , пытаясь изо всех сил изобразить вид «человек прямой — тени не боится». Но, увы, всё его старание оставалось тщетным: на щеках у него проступал лёгкий румянец, выдавая то, что он так упорно старался скрыть.
***«身正不怕影子斜» - «человек прямой — тени не боится». Если человек живёт по совести, не нарушает законов и моральных принципов, ему нечего бояться лжи и наветов.***
Едва лишь пальцы господина Цзяна оторвались от запястья Су Цзинь, как Чжу Наньсянь тут же, не скрывая тревоги, выпалил:
«Ну как он?»
«Докладываю Вашему Высочеству,» — ответил лекарь. — «Пульс у чжиши Су поверхностный, слабый; в глубине еле ощутим — стоит чуть приподнять пальцы, как он исчезает, лишь при сильном надавливании вновь проявляется. Это явный признак истощения и ци, и крови. Болезнь давняя, не до конца излечена. К тому же чрезмерное утомление подкосило печень и лёгкие. Всё это говорит о том, что ему нельзя больше ни думать о делах, ни утруждать себя. Самое лучшее — полный покой, несколько дней без забот и постепенное восстановление с помощью целебных отваров и питательной пищи».
Чжу Наньсянь снова спросил: «А падение в воду никак на нём не сказалось?»
Лекарь ответил: «О, с этим ничего страшного. Может он и промок, но, к счастью, ваше высочество спасли его вовремя. Ваш ничтожный слуга выпишет рецепт для регуляции организма чиновника Су — и всё будет в порядке».
Только тогда Чжу Наньсянь успокоился, велел лекарю записать рецепт и приказал всем прочим удалиться.
В боковой комнате воцарилась тишина. Чжу Наньсянь, заложив руки за спину, стоял перед ложем, безмолвно глядя на Су Цзинь.
Свет из окна большей частью заслоняла ширма, ветер, врывавшийся с запада, заставлял пламя свечи трепетать. Яркие, переплетающиеся отсветы падали на Су Цзинь, смывая всю её обычную отстранённость, оставляя лишь лёгкую нежность.
Жаль только, что брови её были слегка нахмурены.
Чжу Наньсянь протянул палец, чтобы осторожно разгладить морщинку между её бровями, но, не дойдя до кожи на полпальца, замер — боялся потревожить её сон.
Его пальцы были длинными и ясно очерченными, с шероховатыми мозолями на подушечках и у основания большого пальца — рука явно принадлежала тому, кто с детства держал в руках меч. И всё же в них чувствовалась изысканная благородная утончённость: это была рука человека, выросшего в роскоши и заботе.
Но Су Цзинь явно росла совсем по другому..
Чжу Наньсянь вспомнил, как переодевал её: по всему худенькому телу тянулись шрамы — одни уже поблекли до едва заметных следов, другие всё ещё извивались, яркие и зловещие..
Вид каждого из них застревал у него в горле, словно заноза в плоти — больно, мешает дышать, но вынуть невозможно.
Чжу Наньсянь даже подумал: у старых воинов, сражавшихся десятки лет, разве наберётся шрамов больше, чем у Су Цзинь?
А ведь она — девушка..
Просто слабая, хрупкая девушка..
Хотя он и помыслить не мог, что она окажется девушкой.
Ведь в ней было то, что редко встречается даже у мужчин: ясность, подобная чистому ветру и полной луне. Как подобное свойство могло проявиться у женщины?
***«清风皓月的气质» «Аура чистого ветра и яркой луны» — это поэтический образ духовного аристократизма . 清风 (qīng fēng) — «чистый/свежий ветер»:***
***Символизирует прозрачность, незапятнанность, духовную свежесть, отрешённость от мирской суеты. 皓月 (hào yuè) — «яркая/сияющая луна»:***
***Олицетворяет внутренний свет, мудрость, спокойствие, недоступную холодную красоту.***
Голова у Чжу Наньсяня снова запуталась в мыслях, словно нить в клубке. Он изо всех сил пытался распутать этот узел, но чем сильнее старался, тем туже тот завязывался.
Когда Су Цзинь открыла глаза, первое, что она увидела, — это Чжу Наньсяня, стоящего у ложа с таким видом, будто на его плечах лежала тяжесть всего мира и всех его бед.
Она резко проснулась — словно вынырнув прямо из глубокого, тяжёлого сна.
Вскочив с ложа, она сначала бросила взгляд на себя — на уже переодетое есамо, потом — на ошеломлённого Чжу Наньсяня, застывшего перед ней. Не медля ни мгновения, она рухнула на пол и, упав на колени, сжала губы и тихо, но твёрдо произнесла:
«Ваше Высочество, ваш ничтожный слуга виновен, и достоин лишь смерти!»
Чжу Наньсянь ещё не оправился от растерянности — ведь его только что поймали на не слишком приличном деянии — как вдруг его поразила эта внезапная, почти героическая готовность Су Цзинь, едва проснувшись, тут же обвинить себя и просить смерти. Он открыл рот, но слова никак не складывались в связную фразу:
«Ты… я… это… Чёрт!»
Чжу Наньсянь почувствовал, что ему срочно нужно прийти в себя, и, опустившись на край ложа, устало провёл ладонью по лицу. Увидев, что Су Цзинь всё ещё стоит на коленях, он инстинктивно протянул руку, чтобы помочь ей подняться — но в тот же миг вспомнил, что она женщина, и испугался: а вдруг его прикосновение покажется ей неуважительным, даже оскорбительным?
Мучительно перебирая в голове одно решение за другим, он наконец выдавил:
«Садись».
Пауза.
«Нет, не так… Ложись обратно, на ложе».
Едва произнеся это, он понял, как это звучит, и поторопился исправиться:
«То есть… Его Высочество хотел сказать: ты лежи спокойно, а уж я… я сам на колени встану!»
Су Цзинь подняла глаза и уставилась на него с изумлением, не скрывая крайнего недоумения.
Чжу Наньсянь понял, что чем больше он говорит, тем глубже погружается в трясину ахинеи. Лучше уж действовать. И, на миг забыв обо всех условностях между мужчиной и женщиной, он решительно подхватил Су Цзинь под мышки и мягко усадил её обратно на ложе. Сам же каблуком подтащил к себе стул, тяжело опустился на него и глубоко, с досадой вздохнул. Только после этого спросил:
«Скажи мне честно: раз уж всё сложилось так… Что ты дальше намерена делать?»
Су Цзинь, видя, что вокруг тихо и спокойно, а Чжу Наньсянь, похоже, не собирается привлекать её к ответственности, подумала немного и ответила: «Ваш ничтожный слуга помнит лишь, что упал в воду. Осмелюсь спросить ваше высочество, кто меня спас?»
Тогда Чжу Наньсянь подробно рассказал ей всё, что произошло после её падения в реку, а затем не дал ей снова упасть на колени, когда она попыталась отблагодарить его за спасение:
«Я тоже виноват... В суматохе не разглядел толком, заметил ли кто твою истинную сущность. Но, думаю, ни служанки, ни евнухи из Переднего дворца ничего не заподозрили. Стражники у ворот Чэнтянь, скорее всего, тоже ничего не видели. Хуже всего обстоит дело с теми двумя, что прыгнули в реку вслед за мной и были совсем близко… Но не тревожься,» — добавил он решительно, — «Твой принц сам позаботится, чтобы рот у всех был на замке».
Су Цзинь едва заметно кивнула:
«У меня нет слов, Ваше Высочество, которыми я смогу отблагодрать вас..».
Затем вдруг вспомнила: ведь её преследовали из-за дела Чао Цина! Она подняла глаза на Чжу Наньсяня и сдержанно спросила:
«Ваше Высочество, а тот смертник по имени Чжан Куй — он ещё в вашем доме? Не могли бы вы одолжить его мне… хотя бы на один день?»
Чжу Наньсянь нахмурился:
«Лекарь сказал, что твоя болезнь — следствие хронического переутомления. Сначала поправляйся. Всё остальное я поручу своим людям».
Су Цзинь покачала головой:
«Дело слишком серьёзное. Пока оно не решено, мне ни минуты покоя не будет».
Увидев её непреклонное решимость, Чжу Наньсянь неохотно согласился:
«Ладно..»
Он указал пальцем на перила у изголовья ложа, тут же отвёл взгляд и, явно смущаясь, пробормотал:
«Но сначала одень это снова… Чтобы никто не заподозрил, кто ты есть».
Помедлив, он добавил чуть запинаясь:
«Оно… Это уже подержали над жаровней — теперь сухое».
Су Цзинь бросила взгляд в сторону — и вдруг увидела свою повязку для груди..
Именно в этот миг за дверью раздался тяжёлый стук шагов, и сквозь них звучал ледяной, полный гнева вопль Чжу Миньда:
«Значит, этот выродок притащил сюда того человека?!»
Обновлено: 03.02.2026