**Том первый: «Моё сердце подобно луне, освещающей долгую ночь. »**
**Глава семнадцатая.**
Чжао Янь тут же сказал: «Ты — всё же главный левый цензор, по указу императора должен ночевать на дежурстве в управлении, не можешь уйти без веской причины, лучше я пойду».
С этими словами он поднял официальную шапку, лежавшую на столе, дошёл до двери, но затем вернулся на несколько шагов назад и спросил: «Лю Чаомин, тебе не кажется, что это дело очень странное? Заместитель министра Императорского суда — всего лишь ранг пятого класса, верно?»
Подтекстом было: чиновник пятого класса без реальной власти, пусть даже рангом и выше, откуда у него смелость командовать в присутствии начальника отдела Министерства наказаний?
Лю Чаомин даже головы не поднял, лишь негромко хмыкнул и сказал:
«Это Императорский дворцовый суд, пожалуй, стоит как следует проверить».
Чжао Янь усмехнулся:
«Ладно, раз ты всё сам понимаешь — хвала небесам».
*******
Получив приказ от тринадцатого принца, Ян Чжицзюй тут же увёл всех чиновников — мелких и крупных — в зал Туйсы, однако прохлаждаться не посмел: один слуга подставил стул для Су Цзинь, а другого он тут же отправил варить лекарство.
Как только подали отвар, Ян Чжицзюй внимательно проследил, чтобы Су Цзинь всё выпил, а затем осторожно указал пальцем на дверь:
«Господин Су… Это вы привели сюда это «великое божество»?
Су Цзинь уже собралась встать, чтобы ответить, но Ян Чжицзюй мягко надавил ей на плечо, усаживая обратно:
«Ладно, ладно! «Благородный муж в еде не ищет пресыщения, а в жилище удобства», — так что молчи. Зря я спросил, прости меня, чиновник Су».
***«君子食无求饱，居无求安» цитата из «Луньюя» (Аналектов Конфуция). «Благородный муж в еде не ищет пресыщения, в жилище — удобства». Намёк на то, что вряд ли Су Цзинь сознательно использует милость вышестоящего лица.***
Тем временем стоявший рядом Сунь Иньдэ, измученный бессонной ночью, тоже махнул рукой в сторону двери:
«Божество позвать легко, а вот прогнать — великое искусство! Господин Су, если тот, кого вы привели, сумеет нас прикрыть — тогда всё в порядке, нам повезло. А если нет? Тогда всё пропало! Всему нашему ведомству несдобровать — ни одному не уйти, все до единого попадём под коллективную ответственность из-за вас!»
Услышав эти слова, Ян Чжицзюй почувствовал, как сердце его упало в пятки, и не удержался:
«Пойду-ка я гляну, что там происходит!»
Но люди не зря говорят: не глянешь — ничего и не узнаешь, а глянешь — волосы дыбом встают!
Едва он только высунул голову из ворот управы, как у него подкосились ноги, и он снова рухнул на колени прямо на пороге.
«Я мелкий управский судья, всю жизнь честно служу государю и закон во всем соблюдаю! Но стоит только увидеть кого повыше чином или с огромной властью — так и хочется самому себе ноги переломать, лишь бы плашмя лечь и достойно их встретить, чтобы никого не обидеть, никого не задеть, не навлечь беду на свою голову! Так за что же мне сегодня такое наказание?! Кого я рассердил?! Какого чёрта к нашим воротам даже цензор второго ранга пожаловал?!»
Чжао Янь, при свете огня внимательно пробежав глазами список чиновников Министерства наказаний, ткнул пальцем в одну из строк:
«Мне нужен этот чиновник по фамилии Су».
Затем он обратился к двоим, так и стоявшим на коленях:
«Господин Ма, и господин Лу! Ведомство императорских цензоров возобновляет пересмотр одного дела, и нам необходимо срочно уточнить один крайне важный момент. Потому мы немедленно вызываем господина Су ко дворцу для допроса. Неужели два таких уважаемых чиновника откажут нашему Ведомству в такой малости?»
Кто посмел бы после этого возразить? Все лишь бросились кланяться:
«Господин Чжао, действуйте, как сочтёте нужным!»
Чжао Янь повернулся к Чжу Наньсяню и поклонился:
«Ваше высочество, тринадцатый принц! В таком случае, позвольте мне немедленно взять под стражу и препроводить господина Су ко дворцу».
Хотя он и говорил, что «доставляет под стражей во дворец», прибыл он не с тюремной повозкой, а с обычной.
Это ясно показывало: Ведомство императорских цензоров не собиралось причинять Су Цзиню никакого вреда.
Чжу Наньсянь заметил эти детали, но всё равно не мог успокоиться. Даже если Ведомство и не станет применять пытки — всё равно человека увозят ко дворцу. А когда его вернут? А если после допроса в Ведомстве цензоров за ним снова явится Министерство наказаний — что тогда?
Чжао Янь, мельком взглянув на колеблющееся лицо тринадцатого принца, ещё глубже поклонился:
«Ваше высочество, будьте совершенно спокойны. Кого Ведомство цензоров забирает, того оно и возвращает — целым и невредимым. Ни единой царапины он не получит, ручаюсь вам».
Чжу Наньсянь тоже понимал, что продолжать то, что он затеял - невозможно.
Хотя он и был сыном главной жены императора, но не обладал правом расследовать дела и задерживать людей. Более того, текущее дело было слишком важным — если отец-император или старший брат-наследник начнут требовать отчёта, как тогда оправдываться? Он сам не боялся, но что будет с Су Цзинем?
Оставалось лишь передать его Цензорату.
Губы Чжу Наньсяня сжались в тонкую линию, и спустя долгое время он медленно кивнул: «Хорошо, забирайте его».
Эта ночь казалась бесконечно длинной и бездонно тёмной. Чжу Наньсянь смотрел, как Су Цзинь и Чжао Янь сели в повозку,и как она , уносясь всё дальше, исчезала в глубине ночных улиц — пока совсем не растворилась во тьме.
И тогда на сердце его навалилось знакомое, жестокое чувство бессилия — то самое, что уже однажды терзало его.
Заместитель Ма подошёл осторожно, робко осведомляясь:
«Ваше высочество, а как насчёт остального?…»
Чжу Наньсянь резко пнул стоявший рядом стул — изящное кресло рухнуло с грохотом:
«Арестуйте, кого следует, и не смейте докучать мне!»
Чиновники, не смея говорить прямо, лишь обменялись загадочными взглядами, одновременно сверяя и пересчитывая в списках всех тех, кого назначили как главных преступников и подозреваемых.
А Чжу Наньсянь тем временем, среди этого безмолвного людского потока, без сил опустился на ступени.
Да, это то самое ощущение бессилия… Пять лет назад он уже переживал его.
Тогда он получил от Су Цзиня ответ к разгадке и на следующий же день преподнёс его Чжу Миньда.
Тот, хоть и не хотел, чтобы его младший брат отправлялся на северо-западную границу, всё же, будучи наследным принцем, не мог нарушить собственное слово — «царское слово не знает шуток». Пришлось одобрить прошение.
«Раз уж ты твёрдо решил посвятить себя военному делу,» — сказал Чжу Миньда, — «я, старший брат, не стану держать тебя. Но ведь ты — сын императора! Когда вернёшься с северо-запада, полагаю, пора будет подыскать тебе наставника, дабы ты серьёзно занялся учёными науками».
Он немного помолчал, затем, будто между прочим, спросил:
«Но с твоим-то характером… Обычный учитель с тобой просто не справится. Есть ли у тебя на примете кто-нибудь подходящий?»
На самом деле этим вопросом Чжу Миньда пытался выведать, кто же помог Чжу Наньсяню составить те самые фразы..
Но Чжу Наньсянь на этот раз проявил сообразительность:
«Докладываю старшему брату: кого ты сочтёшь подходящим, тот и будет в самый раз».
Чжу Миньда с досадой взглянул на него — и, резко взмахнув рукавом, ушёл.
На самом деле Чжу Наньсянь понимал: если старший брат всерьёз захочет разузнать правду, рано или поздно она всплывёт..
Но, с другой стороны, он рассуждал так: Чжу Миньда хоть и строг на словах, но мягок сердцем. Да и это дело — не такая уж большая провинность. Неужели наследный принц станет преследовать из-за такой мелочи какого-то ничтожного ханьлиньского чиновника?
Чжу Наньсянь не ошибся в своих предположениях, но дело было в том, что к тому времени Су Цзинь уже давно навлёк на себя гнев Министерства чинов.
В тот самый день, когда он представил Чжу Миньде те параллельные фразы, чиновники Министерства чинов уже подвергли Су Цзинь незаконным пыткам, а затем выдвинули против него обвинение, представив докладную императору.
К тому времени, как канцелярия подготовила циркуляр и разослала его по всем управлениям, о том, жив Су Цзинь или нет, уже ничего не было известно.
А Чжу Наньсянь узнал об этом и вовсе лишь через три дня после выхода циркуляра.
Придворный евнух, пришедший к нему с докладом, сказал:
«Формально его приговорили к восьмидесяти ударам палками, но слуги шепчутся, что били пока не посчитали умершим. Но он буквально выполз из груды трупов, едва живой.. Когда указ уже вышел, в Ханльлине все молчали, словно им зашили рты, а вот старый цензор разошёлся не на шутку и стал требовать пересмотра дела. Он даже мемориал подал — прямо на стол наследному принцу. Но тот почему-то велел: «Дело не срочное, разберёмся позже».
Именно из-за этой задержки Министерство чинов успело увезти его. Говорят, левый цензор Лю Чаомин бросился в погоню — да так и не догнал. А старый цензор от злости и бессилия даже слёг с болезнью».
Хотя Чжу Наньсянь и родился во дворце, где кипели коварные интриги и беспрестанно шли скрытые в тени схватки, с детства его прикрывал от всех тайных стрел и ударов старший брат — словно отец; лелеяла родная мать, бывшая императрица, держа его на ладонях, как драгоценность; даже суровый и взыскательный император Цзинъюань проявлял к нему, в отличие от прочих сыновей, особую снисходительность.
Именно поэтому он вырос удивительно наивным.
Настолько наивным, что в нём укоренилось упрямство — почти детское, жутко своевольное.
Из всего, что сказал евнух, Чжу Наньсянь уловил лишь одно: мемориал старого цензора уже лежал на столе Чжу Миньда, но тот велел: «Дело не срочное, разберёмся позже».
И тут Чжу Наньсянь, возможно, понял, почему произошла задержка..
Чжу Миньда узнал, что те строки за него сочинил Су Цзинь. Поэтому даже не стал вникать — просто равнодушно отложил бумаги в сторону.
Именно из-за этого промедления Министерство чинов успело схватить Су Цзиня — и с тех пор никто не знал, жив он или нет.
Чжу Наньсянь, сжимая в руке свой меч, ринулся в Министерство чинов, не обращая внимания на все преграды и просьбы остановиться. В голове у него всё ещё не укладывалось: как мог человек, ещё несколько дней назад подобный чистому ветру и ясной луне, вдруг оказаться на грани жизни и смерти — погубленным кучкой двуличных подлецов?!
Все чиновники Министерства чинов — от старших до младших — уже бросились на колени, а Чжу Наньсянь, хрипло и ледяным тоном, прогремел:
«Ублюдок Цзэн! Грязное животное! Вылезай немедленно!»
Цзэн Юйлян в ужасе юркнул под стол и дрожал, не в силах совладать с собой.
Но Чжу Наньсянь обладал зоркостью ястреба и слухом волка — в мгновение ока он рубанул мечом, и стол раскололся надвое.
Цзэн Юйлян рухнул на колени, дрожа всем телом, и захлебнулся мольбами:
«Ваше высочество! Тринадцатый принц! Я провинился, простите меня! Умоляю — пощадите, пощадите!..»
Чжу Наньсянь даже не удостоил его ответом — взмахнул мечом снова.
Кровь брызнула во все стороны: отлетела чья-то рука.
Но не рука Цзэна, к сожалению!
Из-за спины того подонка выскочил маленький чиновник — прикрыл собственным телом своего министра, приняв на себя этот удар.
Чжу Наньсянь вытер брызнувшую ему на лицо кровь и с холодной усмешкой поднял меч, направив остриё на дрожащую толпу, униженно припавшую на колени в зале:
«Будете прикрывать этого скота и дальше?! Так знайте: попробуете — и я убью вас одного за другим!»
Едва он вымолвил эти слова, как занёс меч для последнего удара.
Но в тот самый миг, когда лезвие остановилось всего в цуне от носа Цзэн Юйляна, чья-то рука со стороны резко выставила рукоять меча — и с силой отбила удар.
Одновременно с этим сзади раздался гневный рёв:
«Мерзавец! Отец лежит в тяжкой болезни, а ты тут устраиваешь бунт?!»
Это был Чжу Миньда — он ворвался в зал в сопровождении императорской гвардии Юйлинь.
Чжу Миньда кипел от ярости и, тыча пальцем в Чжу Наньсяня, закричал:
«Схватить этого недостойного! Отвести его обратно в Восточный дворец!»
Чжу Наньсянь, спотыкаясь и пошатываясь, был уведён гвардейцами обратно во дворец наследника.
Он вспоминал сейчас: тогда Чжу Миньда впервые в жизни поднял на него руку. Самолично схватил плетку из ротанга и принялся хлестать его — удар за ударом, без малейшей пощады.
Ливень обрушился с неба, проливаясь стеной. Сначала Чжу Наньсянь ещё чувствовал боль, но под ледяными потоками дождя всё стало неметь — в итоге боль исчезла, и вместе с ней он перестал чувствовать даже собственные ноги.
Чжу Миньда, несмотря на то что рука его уже онемела от усталости, всё никак не желал остановиться. Только когда налетела наследная принцесса и, бросившись вперёд, приняла на себя очередной удар плетью, он наконец замер. А она рыдала:
«Ваше высочество, прошу вас — хватит! Ещё немного — и тринадцатый принц погибнет!..»
Под проливным дождём Чжу Миньда опустил руку, глубоко вдохнул и спросил:
«Тринадцатый, ты понял наконец, в чём твоя вина?..»
Чжу Наньсянь всё ещё стоял на коленях, выпрямившись, словно стальной прут. Услышав эти слова, он, будто очнувшись от глубокой задумчивости, медленно поднял голову.
Взгляд его был растерянным — он посмотрел на небо и землю, охваченные буйным ливнём, затем повернулся к Чжу Миньда. И на лице его вдруг промелькнуло такое горькое, почти детское страдание, что было больно смотреть.
«Старший брат,» — тихо спросил он, — «почему ты отложил рассмотрение мемориала?.. Не из-за меня ли?..»
И тут же добавил, голосом, полным отчаяния:
«Я не поеду на северо-запад. Я поеду искать его».
Глаза Чжу Миньда в тот же миг налились кровью, и плеть, дрожащая в его руке, упала на мокрую землю. Долгое молчание повисло между ними, лишь дождь стучал по черепицам. Наконец, сдавленно, сквозь ком в горле, он произнёс:
«Тринадцатый… Ты должен понять: этот Су Цзинь — мужчина».
***Контекст имперского Китая: Мужская дружба и наставничество были нормальны, но чрезмерная эмоциональная привязанность молодого принца к мужчине-чиновнику могла быть истолкована как сексуальная девиантность (гомосексуальность), что было абсолютнейшим табу.***
Через два дня, не дожидаясь, пока заживут раны, Чжу Наньсяня по приказу Чжу Миньда, подняли с постели и посадили в повозку — и отправили на северо-западную границу.
Вплоть до сегодняшнего дня он так и не понял, что на самом деле означали последние слова старшего брата.
Намекал ли брат, что он готов отрезать рукав?..
***«Отрезать рукав» (断袖, duàn xiù) — это классический китайский эвфемизм для обозначения гомосексуальности, особенно в контексте отношений между мужчинами в императорском Китае. Выражение происходит из знаменитой истории об императоре Ай-ди из династии Хань (I век до н.э.). У него был любимый фаворит Дун Сянь. Однажды, когда император и Дун Сянь спали вместе, рукав императора оказался прижатым телом Дун Сяня. Император, не желая будить любимого, отрезал свой рукав мечом, чтобы встать, не потревожив его сон.***
Неужели он оказался из тех, кто ищет мужской любви? Но позже он по воле случая оказался в мужском публичном доме и почувствовал лишь отвращение ко всему, что там творилось. Однако, он также бывал и в заведениях на реке Циньхуай, но ни разу не встретил среди тамошних красавиц ту, что тронула бы его сердце.
Чжу Наньсянь никогда раньше не сталкивался с подобной путаницей. Мысли его сплелись в один бесформенный, неразрывный клубок. И тогда, как всегда в таких случаях, он просто мотнул головой, резко поднялся и бросил:
«Эй, сюда! Готовьте коня — я возвращаюсь во дворец!»
*******
Тем временем Чжао Янь доставил Су Цзинь в Ведомство императорских цензоров. Лю Чаомин как раз доставал из книжного шкафа новое досье. Увидев Су Цзинь, он махнул рукой, освобождая его от обычного ритуала приветствия, и сказал:
«Иди за мной».
С этими словами он распахнул дверцу в соседнюю комнату. Там было тесновато, но необычайно чисто и опрятно: помимо привычного письменного стола и шкафов, в углу стояла простая бамбуковая кушетка.
Су Цзинь, следуя за ним, окинула взглядом обстановку и с удивлением спросила:
«Господин цензор, что это за место?..»
Лю Чаомин спокойно ответил:
«Цензорам часто приходится ночевать на дежурстве. Когда устаю до предела, отдыхаю здесь».
На письменном столе стоял чайник, из которого ещё поднимался лёгкий пар — чай, видимо, только что заварили. Рядом лежала тарелка с пирожными.
Су Цзинь на мгновение замерла, потом тихо спросила:
«Ваше превосходительство… Вы не собираетесь допрашивать меня?»
Лю Чаомин взглянул на неё и ответил спокойно, но с ледяной отчётливостью:
«Для того, чтобы быть допрошенным, тебе сначала нужно остаться в живых».
Обновлено: 03.02.2026