Глава 36 — Глава 36. Клятвенное обещание

— …Жаль только, что ты — никто. Сайрус продолжил: — Таланта тебе не хватает, но умишко имеется, есть и скрытые умения… да толика удачи. У большинства нет даже этого. Малик попытался выдавить из себя ответ, но не успел и рта раскрыть, как Сайрус щелкнул пальцами. Это простое движение высвободило крошечную толику давления, и на грудь ему будто обрушилась гора. — Кх-х!.. Его тело тут же сдалось. Оставалось лишь лежать, смотреть и слушать. — Впрочем, интересен ты не этим. Ты, дружок… до отказа набит эфиром. Просто под завязку. Лишь поэтому я с тобой и разговариваю. Может, поймешь почему, если вы-ы-ыживешь. Сайрус развернулся, чтобы уйти, перекинув Худу через плечо, словно мешок с картошкой. — Сейчас ты лишь зря переводишь кислород. Но если хочешь возвыситься… — Он бросил взгляд на тело Рафика. — Что ж, это твое дело. Разбирайся сам. Может, и выживешь. Его слова были не просто пренебрежительными — они были колкими, сочащимися снисхождением, будто Малик не стоил и грязи на его сапогах. И все же, когда эти слова дошли до сознания, что-то глубоко внутри юноши всколыхнулось. Нет. Не всколыхнулось. Взревело. Он чувствовал это в груди, в животе, в каждой клеточке своего существа — первобытную ярость, что жгла жарче палящего над головой солнца. Но даже тогда он не проронил ни слова. Нужно было сдержаться. Малик так сильно прикусил губу, что она чуть не лопнула. Кулаки сжались с такой силой, что раны под сломанными ногтями вновь открылись, и на землю закапала кровь. Боль до него даже не доходила. Он чувствовал лишь этот огонь. Он НЕ доставит Сайрусу удовольствия увидеть, как он теряет контроль. — Не-е-ет~? Сайрус замер на полпути и оглянулся с легким проблеском любопытства в глазах. Он ожидал взрыва. Крика. Мольбы. Хоть чего-то. Но вместо этого получил лишь тишину. — Знаешь… — Слегка склонив голову, он заговорил вкрадчивым и ядовитым, как змеиное шипение, голосом: — Мне вот интересно… почему ты пожертвовал ради них стольким? Семь дней? Это все, что потребовалось? Серьезно? Он лениво указал на тело Синдбада — все еще безжизненное, холодное. — Вас не связывают кровные узы. Никаких обязательств. Так почему? Чем они это заслужили? Челюсти Малика напряглись, зубы заскрипели. У него была тысяча ответов на этот вопрос. Тысяча причин. Но ни одна из них не сорвалась с его губ. Он продолжал лежать на земле, молчаливый, и ярость в нем клокотала, как вулкан, готовый взорваться. Сайрус вскинул бровь, явно впечатленный отсутствием ответа, а затем ухмыльнулся, словно только что придумал нечто особенно жестокое. — Нечего сказать? Он полностью развернулся и посмотрел на него сверху вниз, повторяя их самую первую встречу. — Думаешь, она поступила бы так же? …Это было последней каплей. Предел. Малик резко вскинул голову. Его глаза пылали, и вся боль, вся ярость, что он держал в себе, выплеснулись наружу в одно мгновение. — Конечно! Конечно, поступила бы! Он ударил кулаком по стене, плевать на израненное тело. — Я в этом не сомневаюсь! Ни на СЕКУНДУ! Пещера погрузилась в тишину. На мгновение даже Сайрус показался ошеломленным — не самими словами, а стоявшей за ними неприкрытой эмоцией. Малик говорил, не опираясь на логику. Он говорил, не опираясь даже на надежду. Он говорил из такой глубины, из такой абсолютной уверенности, что поколебать его веру не смог бы и сам Дьявол. Но Сайрус? Он лишь улыбнулся. Едва заметной, всезнающей, почти сочувствующей улыбкой. — Любопытно, — тихо, почти про себя, произнес он и снова отвернулся. Его шаги затихли вдали. \*\*\* {Снаружи Проекции} — «Конечно»?.. Что «конечно»? — резко бросила Сафира, повернувшись к Худе. Ее глаза сузились, горя презрением. — Ты не просто не спасла его — нет. Ты его убила. Человека, который пожертвовал ради тебя стольким, а ты просто… Она не закончила фразу, но в этом и не было нужды. Все и так поняли, что она собиралась сказать. — …У тебя нет права стоять в этом зале. Лейла скрестила руки на груди, ее лицо было столь же холодным. — Еще и братом его называла. Зал загудел, когда все услышали, как эти двое отчитывают Леди из клана Ас-Сайф. — Я раньше верила в это… Но теперь не могу. Не после того, что увидела. — У них не было кровных уз, но они вели себя как настоящая семья, какой не увидишь у многих родственников. — Их любовь… она была выше всего этого. Не может быть, чтобы он… Ее перебил другой голос: — …Да, не может быть. — Он пожертвовал ради нее и Синдбада стольким. Даже после всего, что с ним случилось. Я не верю, что он мог ее предать. — Должно быть, это какое-то недоразумение. Большинство сошлось на этом выводе. Именно, не все, а «большинство», ведь в зале оставались и такие, как «Герой», и их насчитывались сотни. Они были совершенно оторваны от окружающих, не присоединяясь ни к ропоту возмущения, ни к отчаянным попыткам защитить честь Худы. Хуже всех был Зафар. Он молчал, сохраняя спокойное выражение лица, но в его глазах горело нечто куда более темное. Ненависть. Глубокая, гноящаяся ненависть. Ему было безразлично, что думают остальные. Его не интересовали ни их пересуды, ни предположения. Ему было плевать на их оправдания и на их шок. Он знал правду — или, по крайней мере, был убежден, что знает. Малик был не ближе к герою, чем чудовище к божеству. Он был лжецом, интриганом, предателем, Злодеем — и каждое предательство, совершенное им против Худы, служило лишь его собственной выгоде. И когда Проекция наконец покажет все — тяжелый нож, который он снова и снова вонзал ей в спину, — ее вина не просто угаснет, она сгорит дотла. Ее боль, ее самобичевание, их общее прошлое — каждая хрупкая нить оборвется под тяжестью правды. Какая бы связь, по ее мнению, их ни объединяла, какое бы доверие или понимание она ни выстроила с ним, за что бы ни пыталась уцепиться, — все разлетится на осколки, слишком острые, чтобы их коснуться. И может быть, если Зафару повезет, обломки ее чувств не пропадут даром. Может, они превратятся в нечто более темное. Жестокое. Нечто, что в конце концов послужит его цели. «Терпение». Холодная ухмылка тронула его губы. Зафар мог подождать. «Предательство всегда обжигает сильнее всего, когда исходит от тех, кому доверял больше всех». \*\*\* {Внутри Проекции} Малик оставался на месте, его тело дрожало, как осиновый лист на ветру. Пальцы так сильно впились в каменный пол, что, казалось, вот-вот проломят его. Челюсти были сжаты так крепко, словно зубы могли треснуть, а с прокушенной губы капала кровь. Он не двигался. Не кричал. Потому что не мог. Не подписав себе смертный приговор. Малик знал, чем бы все закончилось, сорвись с его губ хоть слово. Его голова покатилась бы с плеч. Эта причиняемая самому себе боль отрезвляла. Была якорем, который не давал ему полностью раствориться в бушующей внутри огненной буре. А Сайрус? Он все знал. Этот ублюдок даже не потрудился оглянуться. Малик того не стоил. Просто трус. И эта беспомощность — удушающая, невыносимая беспомощность — жгла хуже чего бы то ни было. — Я убью тебя. Клянусь… я заставлю тебя за это заплатить… Его шепот был тихим, но для него самого он звучал оглушительно. «Если я не смогу это пережить…» Правда впивалась в него, как паразит, проникая в самые глубокие трещины его решимости. «Если я не смогу Возвыситься…» Тогда его слова — его обещание — станут бессмысленными. Он умрет, как и все остальные. Забытый. Слабый. А Сайрус продолжит свой путь, нетронутый, неприкасаемый. Малик не знал, как, когда, и представится ли ему вообще шанс… Но если представится, если он выживет, он заставит Сайруса пожалеть о дне, когда тот перешел ему дорогу. «Клянусь».