Лето 60-го года от основания Конохи.

Он проснулся от раскола внутри себя. В голове гудели два голоса, две воли, сплетаясь в одно целое. Одна - мальчишеская, громкая и упрямая. Другая - древняя, уставшая, пропитанная запахом стали и пепла. Тело было чужим: лёгкое, слабое, но до краёв наполненное звенящей жизненной силой.

Когда гул в голове стих, оставив после себя лишь смутное эхо великой цели - «стать сильнейшим», «объединить мир», - Наруто сел на кровати. Он посмотрел на свои худые руки, потом на сияющий на тумбочке протектор со знаком Листа. Он провёл пальцем по спирали Узумаки, и уголок рта дрогнул в улыбке, которую он не до конца понимал.

За окном шумела деревня. Живая, мирная. От этого вида в груди поднялась глухая, необъяснимая тоска.

Словно он только что очнулся от очень, очень долгого сна.

Лето 60-го года от основания Конохи.

Он проснулся от раскола внутри себя. В голове гудели два голоса, две воли, сплетаясь в одно целое. Одна - мальчишеская, громкая и упрямая. Другая - древняя, уставшая, пропитанная запахом стали и пепла. Тело было чужим: лёгкое, слабое, но до краёв наполненное звенящей жизненной силой.

Когда гул в голове стих, оставив после себя лишь смутное эхо великой цели - «стать сильнейшим», «объединить мир», - Наруто сел на кровати. Он посмотрел на свои худые руки, потом на сияющий на тумбочке протектор со знаком Листа. Он провёл пальцем по спирали Узумаки, и уголок рта дрогнул в улыбке, которую он не до конца понимал.

За окном шумела деревня. Живая, мирная. От этого вида в груди поднялась глухая, необъяснимая тоска.

Словно он только что очнулся от очень, очень долгого сна.