Ли Инцяо с детства считала, что дядю Юй, живший по соседству, был слегка не в себе. Самая большая странность заключалась в его имени.
Наконец, однажды, она увидела, как фигура дяди Юя приближается к их бакалейной лавке. Он был довольно высоким, но его сын, Юй Мяомяо, казался генетической мутацией — низкорослым котёнком, хотя лицом очень похожим на него и тётю Тан Сян.
Тётя Тан Сян тоже была модельной внешности и роста, не меньше метра семидесяти пяти, однако Юй Мяомяо до сих пор был ниже Ли Инцяо. Она считала, что он очень похож на тех котов с короткими лапками.
Едва Юй Жэньцзе переступил порог, как краем глаза заметил Ли Инцяо с двумя торчащими косичками-«усиками», наполовину взобравшуюся на стеклянную прилавок и пристально смотрящую на него. Взгляд этот, который можно было назвать жаждой познания, был ему до боли знаком. Тан Сян говорила, что местные дети хвалят его имя как «крутое».
И точно, не успел он приблизиться, как эта малышка, словно белочка, обнаружившая гигантский цветок, задрав голову, не удержалась от любопытства и спросила:
— Дядя, вас правда зовут «День дурака»?
П.п. Имя «Юй Жэньцзе» (Yúrénjié) созвучно с «愚人节» (Yúrénjié) — «День дурака».
Все эти годы, проходя мимо, Юй Жэньцзе наблюдал, как Ли Инцяо понемногу росла, сравниваясь с прилавком, ловко подавала взрослым сигареты, давала сдачу, ни разу не ошиблась — явно с детства училась у старших вести торговлю, и весьма преуспела.
К таким мелким пройдохам он испытывал стойкий иммунитет, к тому же эту бакалейную лавку открыла Ли Шули.
Вся их двадцатилетняя вражда двух семей была уже застарелой болезнью, въевшейся в плоть и кости. Для него Ли Ушэн, его сестра, да и вся семья Ли, стали словно корень языка — кроме рвотного рефлекса никакого смысла не несли.
После сноса старых домов в городке обе семьи переехали сюда, в глухое место. Юй Жэньцзе рассчитывал на спокойствие, но в прошлом году эту территорию превратили в природный заповедник под названием Сяохуачэн. Как в пирожках жены нет жены, так и в Сяохуачэне* нет никакой живописи. Он подозревал, что грамотных здесь почти не было, одни щебетуны-малышня. Неужели политика одного ребёнка ни к чему не привела?
*П.п. 小画城 (xiǎo huà chéng) — дословно «маленький город живописи».
И вообще, лишнее ему объяснять мелкой соплячке, почему его так зовут. Если бы не приспичило курить, в другое время он бы лучше прошел лишних пару кварталов и купил сигареты за пределами заповедника. Платить здесь деньги — значить спонсировать врага, полнейший бред.
Юй Жэньцзе проигнорировал её и, движимый желанием, чтобы они заработали поменьше, швырнул мелкую купюру:
— Дай мне самую дешёвую пачку.
Ли Инцяо наблюдала, как он с напускным тщанием и скупостью выбирает купюру, словно на каждой из них написано имя, возясь дольше, чем она с решением контрольной, и наконец вытащил пять юаней из кошелька.
Тогда она громко сообщила ему:
— Дядя! Наша валовая прибыль с каждой пачки сигарет одинаковая, нет разницы, дешёвые они или дорогие. Можете взять те, что обычно курите.
— Правда? Мама тебе сказала? — неизвестно, откуда у него хватило наглости тут же спросить.
— Да, это прописано в правилах Табачного управления, мы сами это решить не можем, — с серьёзным видом кивнула Ли Инцяо.
Юй Жэньцзе прикинул, что девчонка лет шести-семи вряд ли способна сочинить такую профессиональную ложь, потому он убрал купюру обратно в кошелёк и, последовав её совету, попросил черную пачку Лицюнь.
Ли Инцяо проворно сняла с полки последнюю пачку. Стоя на маленькой скамеечке за прилавком, она протянула ему сигареты, но, помедлив мгновение, всё же не удержалась:
— Дядя, вас правда зовут «День дурака»?
Юй Жэньцзе: «…»
Хотя звучало это абсолютно одинаково, он знал, что она имела в виду тот самый праздник — детям это всегда интересно. Не теряя ни секунды, он схватил сигареты и пулей вылетел из лавки, бросив на прощание:
— Врёшь как сивый мерин! Никто тут иностранные не праздники отмечает.
Ли Инцяо не поняла, причем здесь лошадь. Но она точно поняла, что этот нервный дядя — лёгкая добыча.
Валовая прибыль с сигарет и так невысока. Когда она впервые помогала маме продавать сигареты, то посчитала: мама сказала, что с целого блока получаешь прибыль как с одной пачки, значит, маржа — десять процентов. Одной фразой она сегодня заработала на девять с половиной юаней больше. На обед завтра, пожалуй, попросит маму добавить куриную ножку, вот только боится, что мама, недолго думая, зарубит ту самую курочку, которую она сама растила.
Иногда ей казалось, что мама была какой-то отстранённо-холодной: при виде любого живого существа в мире её первой реакцией было — «это же нельзя съесть, зачем покупать?». Но порой она думала, что её мама — самая добрая женщина на свете.
Вечером Ли Инцяо лежала на своей кроватке, голова была забита размышлениями; она и сама не понимала, что её беспокоит, бессознательно дёргая ножками и с грохотом стуча по спинке кровати. Ли Шули, как раз подсчитывавшая выручку от сигарет, услышала это, обернулась и бросила на неё сердитый взгляд, после чего перевела его на полки, продолжая инвентаризацию:
— Тише. Не шуми, не мешай бабушке по соседству.
Сказав это, её взгляд упал на опустевшую ячейку с сигаретами.
— Цяоцяо, сегодня кто-то покупал чёрные Лицюнь?
Ли Инцяо, словно старательный командир отряда пчёлок-тружениц, всегда готовая к заданиям, услышав, что к ней обращаются, тут же, как выскакивающий карп, села на кровати и решительно кивнула «начальнице»:
— Ага!
Её кроватка была зажата между двумя стеллажами в бакалейной лавке. Днём её убирали и хранили на складе, а вечером выставляли и раскладывали. Она была не узкой и не широкой, как раз заполняя проход между стеллажами. Иногда, когда она поворачивалась слишком резко, деревянные доски кровати с скрипом подрагивали, и полки тоже начинали вибрировать. В такие моменты сверху, будто из перевернутого кармана, сыпались пачки с закусками. Тогда она, пока госпожа Ли Шули не видит, тихонько прятала одну пачку под одеяло. А когда Ли Шули крепко засыпала, она, укрывшись с головой, неслышно вскрывала пачку с закуской — в награду себе за прошедший день.
Ли Шули удивилась:
— Кто же это? В нашем маленьком заповеднике сегодня объявился большой босс?
В то время туристический поток в заповеднике был маленьким, приезжих — раз-два и обчёлся, а жили здесь в основном старые знакомые, переехавшие сюда после сноса старого городка. У семьи Ли по всему городку была репутация задир и хулиганов, что сказалось и на бизнесе Ли Шули: все предпочитали пройти лишние пару шагов и купить за пределами заповедника, лишь бы не покупать у неё.
Ли Инцяо честно ответила:
— Папа Юй Мяомяо.
Ли Шули не стала продолжать разговор, достала из шкафа деньги на завтрак для Ли Инцяо, оставшиеся наличные и гроссбух заперла в шкафу, а затем пошла закрывать ставни.
Ли Инцяо, только что взяв деньги, предчувствуя последующие действия мамы, вдруг просияла.
Под звуки грохочущих ставней Ли Инцяо воспользовалась моментом и выпалила то, что беспокоило её весь день:
— Завтра учитель просит тебя зайти в школу.
В Сяохуачэне царила тишина, самыми громкими звуками за день были, пожалуй, пук дедушки Мяоцзя во время зарядки, громкий, как звук горна, да шум от закрытия ставней в их бакалейной лавке. Она не могла предугадать, когда пукнет дедушка Мяоцзя, но время закрытия лавки она могла отслеживать каждый день. Поэтому она терпела целый день, дожидаясь того решающего момента, когда госпожа Ли Шули будет закрывать ставни.
Если мама не услышит, нельзя будет сказать, что она не предупреждала. Впрочем, мама часто бывала глуха к её словам — например, только что, когда она спросила, можно ли добавить два юаня на завтрак, мама снова не услышала.
— Ты опять с кем-то подралась в школе?
А в неподходящие моменты слух у неё бывал просто отличным.
— Нет, — Ли Инцяо слезла с кровати, шлёпая тапочками, словно в сланцах, пытаясь продемонстрировать матери своё предельно искреннее выражение лица, на котором, казалось, каждое слово было выписано золотом. — Это Юй Мяомяо. На уроке он стал навязывать мне свою еду, я сказала «не буду, не буду, кто это вообще станет есть», в толкотне ему нос разбили до крови.
— Он хотя бы живой?
Ли Инцяо подумала и сказала:
— После уроков был ещё жив.
Ли Шули присела на корточки, немного подумала и, ловко запирая напольный замок, спросила через плечо:
— Ты уверена, что этот «праздничный» приходил за сигаретами? Больше ничего не говорил?
Ли Инцяо уверенно покачала головой:
— Больше ничего.
— Тогда завтра отнеси этому младшему «праздничному» немного креветочных палочек, двух пачек хватит. Потом вы пожмёте друг другу руки и помиритесь, а учитель пусть сфотографирует вас на камеру и покажет мне.
Ли Инцяо: «…»
— У меня нет времени идти в школу, скажи своему учителю, пусть обращается к Юй Жэньцзе. Нечего давать детям столько денег без дела, — Ли Шули уже наводила порядок на полках, перекладывая товары, перебранные покупателями за день, и вынесла ультиматум: — И ещё, если вы будете продолжать шалить на уроках, я попрошу учителя рассадить вас подальше друг от друга.
Юй Жэньцзе был крупным владельцем нескольких игрушечных фабрик в уезде. Учитель Ху, хоть и относился ко всем детям одинаково, среди родителей мог пойти на попятную. Он редко донимал отца Юй Мяомяо, зато постоянно вызывал в школу мать Ли Инцяо, которая держала бакалейную лавку и подрабатывала дальнобойщиком.
Ли Инцяо поклялась, что больше никогда не будет разговаривать с этим цыплёнком Юй Мяомяо. Она вернулась на свою кроватку, села на край, болтая ногами, и спросила Ли Шули:
— Мама, тебе опять нужно уезжать на грузовике? На этот раз надолго? Тётя придёт со мной посидеть? Ты ведь вернёшься до моего дня рождения?
Ли Шули дважды разводилась. После второго развода она больше не вышла замуж, и, поскольку Ли Инцяо скоро должно было исполниться семь лет — возраст для поступления в школу, она решила вернуться в Сяохуачэн уезда Фэнтань и открыла бакалейную лавку, которая, казалось, была «мала, как воробей, но имела все внутренности», то есть в ней было всё необходимое. Долгое время она больше не работала дальнобойщиком.
В те годы одинокой женщине с ребёнком было в целом не очень удобно возить грузы на дальние расстояния. Хотя со стороны её характер казался прямым и резким, но именно такой характер привлекал к себе лишнее внимание.
Сама Ли Шули не боялась, но опасалась, что Цяоцяо могут сглазить или похитить. В те годы торговля людьми также была очень активной.
Ли Инцяо, очевидно, была вылитой копией матери — такая же бесстрашная, к тому же обожала ездить с Ли Шули в дальние рейсы, ведя «кочевую» жизнь, и говорила, что хочет быть с ней «дочерью, бегущей ото всех на край света».
Тронутая до слёз, Ли Шули всё же не оставляла желания зашить ей рот. Став матерью, она поняла: иногда, если слишком много фантазировать и разговаривать с ребёнком, трудно уснуть без транквилизатора. Она решила не отвечать на очередную вереницу вопросов дочери — в конце концов, одна пластинка диазепама стоила четыре юаня, да ещё нужно было просить знакомых её выписать. Поэтому она просто отмахнулась, успокаивая её:
— Спи, детка, скорее.
Увидев, что мама не обращает на неё внимания, Ли Инцяо фыркнула и с скоростью угря, ныряющего в пруд с лотосами, тут же плюхнулась головой в свою подушечку и укрылась одеялом с головой, пока всё вокруг не погрузилось в кромешную, непроглядную тьму и тишину.
Ли Шули притворилась, что уснула, нарочно сделав дыхание тяжелее. Пока из какого-то угла, а точнее, из-под одеяла, постепенно не послышался осторожный, но отчётливый звук поедания чипсов.
Обновлено: 03.02.2026