Глава 4. Наследство
Тишину разорвал протяжный, скорбный крик Азнавура. Конь бил копытом о камень, словно призывая хозяина встать. Этот звук вернул Хаджимурата в реальность. Слезы сами собой высохли на ветру, оставив на щеках стягивающие дорожки соли. Он всё ещё сидел на коленях между двух тел, сжимая в руке кинжал. Лезвие отражало угасающее солнце — тонкую, холодную полоску света в его кулаке.
Нужно было что-то делать. Но что? Он не мог похоронить их здесь, в камнях, без обряда. Не мог отвезти домой — туда, где ждал убийца. Мысль о дяде Аслане пронзила мозг ледяной иглой. Страх, острый и животный, сковал тело. А если он уже знает, что я ушел? Если он ищет меня?
Взгляд упал на торбу матери. Сыр был рассыпан, но в глубине торба шевельнулась. Он потянулся дрожащей рукой и вытащил завернутый в чистую тряпицу, еще теплый, круглый хлеб-чурек и маленький мешочек с курагой. Завтрак, который она так и не успела съесть. Он сунул еду за пазуху, и это простое действие — взять хлеб из рук матери — вызвало новую, уже беззвучную, спазматическую волну горя. Он закусил губу до крови, подавив ее.
Потом он встал. Ноги подкашивались. Он подошел к Азнавуру. Конь отшатнулся, заерзал, но в глазах его была знакомая умная печаль. Хаджимурат, как отец учил, мягко заворковал, взял за узду.
— Тише, тише, джигит. Ты должен помочь мне теперь.
Он не мог оставить коня. Он был живым свидетелем и… наследством. Но вести его домой было смерти подобно. Ишака он привязал к луке седла Азнавура. Медленный Борька будет тормозить, но ишака он тоже не бросит.
Решение пришло само, как вспышка. Ущелье Духов. Заброшенное летнее стойбище высоко в горах, куда уже много лет никто не поднимался из-за обвалов. Отец показывал ему тайную тропу, говорил: «Знать надо, на всякий случай». На всякий случай… Вот он настал.
Путь занял остаток дня и часть ночи. Он шел, ведя Азнавура в поводу, цепляясь за выступы, пробираясь по едва заметным тропкам. Руки были исцарапаны, ноги горели. Ночь в горах была ледяной, но он не останавливался. Страх и ярость грели его изнутри лучше任何 костра.
На рассвете они добрались. Несколько полуразрушенных сакель, сложенных из темного камня, прятались под нависающей скалой. Здесь было тихо, пусто и безопасно. Он распряг коней, отнес седло и уздечку в наименее разрушенную саклю. Азнавур, почуяв воду, сам нашел ручей. Борька опустил голову и замер, устав до полусмерти.
Только теперь, в относительной безопасности, силы оставили Хаджимурата. Он рухнул на подстилку из старого сена в углу сакли, съежился калачиком и замер. Кинжал отца он не выпускал из рук. В темноте, пахнущей пылью и мхом, его накрыло воспоминание. Яркое, как удар ножа: голос отца утром. «Будь мужчиной. Позаботься о сестре».
Сестра. Лейла.
У него перехватило дыхание. Он бросил ее. Бросил одну с бабушкой, в логове змея. Что, если Аслан уже что-то заподозрил? Что, если он сделает что-то с Лейлой, чтобы укрепить свою власть или заставить молчать бабушку?
Паника, холодная и тошная, подкатила к горлу. Он хотел бежать обратно, сейчас же, этой же ночью. Но разум, острый и преждевременно взрослый, остановил его. Он — ребенок. У него нет сил, нет оружия, кроме кинжала. Он — единственный, кто знает правду. Если он вернется сейчас и попадет в руки дяди, правда умрет вместе с ним. А Лейла останется совсем одна.
Он должен быть умным. Как лиса. Он должен выжить. Чтобы когда-нибудь вернуться.
Сжав зубы, он вытащил из-за пазухи чурек. Запах материнских рук ударил в нос. Он отломил кусок, положил в рот. Есть не хотелось, но он заставлял себя жевать и глотать. Это была не еда. Это был обет. Хлеб памяти. Топливо для мести.
Перед тем как забыться в тяжелом, беспокойном сне, он вытащил из кармана смятую курагу и положил рядом с собой на пол. Для Лейлы. Он мысленно пообещал ей, как когда-то обещал отцу, что вернется. И заберет ее.
Снаружи завыл ветер, будто оплакивая его детство. В сакле было темно и холодно. Но в кулаке мальчика, прижатого к груди, лезвие кинжала постепенно согревалось от тепла его тела.
Обновлено: 22.01.2026