Он один поднимается на ту самую скалу, где когда-то давал клятву мести. Теперь он несет с собой не оружие, а простой камень. Он кладет его к подножию старого, полузасохшего дерева — первого из множества камней, сложенных здесь за долгие годы. Это его личный «курган» памяти, но не славы, а покаяния и отпускания. Он просит прощения у теней павших — и друзей, и врагов. Спускаясь вниз, он встречает молодого горячего джигита, полного гнева, и видит в нем себя прежнего. И говорит ему всего одну фразу: «Не давай клятв на крови. Давай их на хлебе и соли». Он больше не цепляется за прошлое. Он — человек, нашедший мир с самим собой.

Он один поднимается на ту самую скалу, где когда-то давал клятву мести. Теперь он несет с собой не оружие, а простой камень. Он кладет его к подножию старого, полузасохшего дерева — первого из множества камней, сложенных здесь за долгие годы. Это его личный «курган» памяти, но не славы, а покаяния и отпускания. Он просит прощения у теней павших — и друзей, и врагов. Спускаясь вниз, он встречает молодого горячего джигита, полного гнева, и видит в нем себя прежнего. И говорит ему всего одну фразу: «Не давай клятв на крови. Давай их на хлебе и соли». Он больше не цепляется за прошлое. Он — человек, нашедший мир с самим собой.