***
— Плакать — это нормально, Таня. Всё хорошо. Просто дай волю слезам.
Голос Наото был приятным и низким; я чувствовала вибрацию его грудной клетки лбом. Я попыталась ответить, вежливо поблагодарить за заботу и дать понять, что мне просто нужна минута, но вместо слов из горла вырвалось лишь невнятное, захлебывающееся рыдание. Мне стало невыносимо стыдно за полную неспособность к общению, вдобавок к неумению контролировать эти внезапные эмоции.
«Понятно, вот в чём дело! Пубертат ведь может начаться и в одиннадцать лет, верно? Подростков часто связывают с перепадами настроения и чрезмерно эмоциональными всплесками, но, быть может, на этот раз я просто созрела раньше срока? Это объяснило бы и неоправданные реакции, и то, какими сопливо-сентиментальными стали мои мысли при воспоминании о Више. Обычные признаки полового созревания, не о чем беспокоиться».
Как только я осознала вероятную причину срыва, успокоиться и выйти из состояния, близкого к истерике, не составило труда. Несколько глубоких, очищающих вдохов — и мне удалось унять дрожь в теле, хотя щеки всё еще были неприятно влажными. Собрав воедино жалкие ошметки своего достоинства, я заставила себя пробормотать:
— Спасибо. Теперь я в порядке.
Наото осторожно отпустил меня и отступил на шаг. Похоже, он либо забыл о компрометирующей сумке с гранатами, либо его это больше не заботило: он не стал снова загораживать их собой, а просто встал рядом с Оги. По какой-то причине Оги теперь выглядел гораздо спокойнее, чем до того, как я зашлась в рыданиях. Неужели я ошиблась в нем, и он из тех людей, что находят удовольствие в чужих страданиях? Если так, это весьма тревожно — сомневаюсь, что садист станет особо заботиться о сохранности своих человеческих ресурсов.
Дальнейший путь стал для меня очевиден. Наото — типичный начинающий военачальник, склонный к манипуляциям и скорый на расправу, а Оги — скрытый садист, чья маска на миг сползла. Я заперта в одной комнате с боевыми маньяками.
«В каком-то странном смысле я наконец-то почувствовала себя дома».
— Я же сказала, что пришла, чтобы примкнуть к вам! Я хочу сражаться с Британией и отомстить за нашу родину!
Моя речь была подпорчена проклятой дрожью в голосе, но её подпитывала вполне реальная ярость, сквозившая в каждом слове. Ярость на себя за слабость, на Оги за то, что он поставил меня в положение, где мне снова приходится вызываться на войну ради спасения собственной шкуры, на британцев за то, что они разрушили мою попытку вернуться к безопасной и уютной жизни... Ярость на Существо Икс за то, что позволило мне умереть в одиночестве и искалеченной, на Вишу за то, что её не было рядом, когда мне было страшно, одиноко и больно... Глубокий вдох. Не теряй самообладания перед боевыми маньяками.
— Эм... Таня, послушай... — начал Наото, но Оги перебил его.
— Ни в коем случае! Ты ребёнок — мы не позволим тебе так рисковать!
Настал черед Оги сделать паузу и перевести дух, прежде чем продолжить уже более спокойным тоном:
— К тому же, Таня, ты ведь ничего не смыслишь в сражениях, верно? Ты была совсем крохой, когда британцы вторглись сюда. — Он сочувственно улыбнулся мне. — Я понимаю, ты убита горем из-за матери, но я не могу позволить тебе вот так выбросить свою жизнь на помойку.
Внутри меня начала нарастать паника. Оги уже показал свое истинное лицо, так что эта его улыбочка наверняка чего-то мне стоит... Что я упускаю?..
«Я уже видела гранаты и слышала их планы! Они не могут просто отпустить меня, если не уверены в моей лояльности. Это тест! Они пытаются понять, отступлю ли я перед лицом трудностей или же я действительно просто эмоциональный ребёнок. Воистину, в этой ячейке должны работать суровые профессионалы, раз у них есть столь коварный механизм проверки потенциальных рекрутов! Вот почему они выжили за эти пять лет после вторжения».
Я мельком задалась вопросом, сколько незадачливых шпионов было разоблачено их тестами и сколько искренних добровольцев, не обладавших моими познаниями в стратегии проведения интервью, закончили свои дни с гарротой на шее в каком-нибудь переулке.
— Дело не в моей матери, — начала я.
К счастью, голос наконец окреп, и я начала тщательно выстраивать тот ритм речи, который помнила по выступлениям перед своими бойцами перед тренировками или боем. Не слишком много эмоций, но достаточно пафоса, чтобы задеть струны души — ту самую ахиллесову пяту, которая, кажется, есть у всех, кроме самых эмоционально мертвых.
— Дело не в моей матери. Дело во всех нас. Какие возможности остались у нас, японцев? Никаких! Здесь, на нашей собственной родине, для нас нет ничего! Всё, что британцы могли забрать, они уже украли. Каждую мелкую жестокость, которую они могли вообразить, они обрушили на нас. Они сровняли с землей наши храмы, казнили наших лидеров, даже украли наше имя, лишив права называться японцами! А наши мечты, наши надежды?! Они растоптаны! Нас заставляют подметать улицы, сносить побои и благодарить их за каждый удар кулаком!
Я поняла, что мой язык снова живет своей жизнью, но не могла остановить поток яда, рвущийся наружу. Память о годах таскания обломков, о поиске раздавленных тел между бетонными плитами, о пулевых отверстиях в запятнанных стенах... Воспоминания о голоде, о том, как я ложилась спать с таким пустым желудком, что казалось, он вот-вот схлопнется, о том, как сильные мужчины и женщины сдавались и топили горе в бутылке...
— Довольно! Я больше не могу стоять в стороне и беспомощно смотреть на всё это! Не могу видеть новые массовые казни, похищения, смерти! Не могу — не сделав хоть чего-то! Хоть чего-нибудь! — Я повернулась к Оги, чей рот приоткрылся так, словно он пытался спасти свои барабанные перепонки от взрывной волны моих слов. — Вы говорите, что я слишком мала для войны, что я всего лишь ребёнок? Но я не слишком мала для того, чтобы меня поставили к стенке и расстреляли! Я не слишком мала для того, чтобы какой-нибудь юный выродок забил меня до смерти на улице ради забавы! Я не слишком мала для того, чтобы погибнуть в проклятой перестрелке между вами, повстанцами, и британцами! Так почему же я слишком мала для того, чтобы хоть что-то с этим сделать, а не просто ждать, когда меня в очередной раз принесут в жертву?!
Я снова перевела взгляд на Наото.
— Если вы считаете, что я не умею сражаться — научите меня! Или позвольте мне быть связной, наблюдателем, приманкой! Просто дайте мне возможность помочь нашему народу!
Выплескивая эту воинственную тираду, я лихорадочно искала финальный аргумент, некий личный крючок, чтобы закрепить успех... А, вот оно.
— Господин Наото, в одном мы с вами похожи: мы оба полукровки, британские бастарды! Но наши фамилии говорят о том, что свой выбор мы сделали, не так ли? Сэр, «Хадзимэ» — отнюдь не британское имя! Мы оба знаем, что, возможно, не выглядим такими японцами, как Оги, но вы готовы рискнуть жизнью за Японию! Дайте и мне доказать, что я тоже японка!
Запал внезапно иссяк. Я стояла в этой тесной квартирке, тяжело дыша, и смотрела на террориста напротив, надеясь, что он заглотил наживку. Я сделала всё возможное, следуя той же стратегии, что когда-то снискала мне расположение начальства в Империи: перефразировать пропаганду и выдать её обратно с максимальным жаром. Финальный аккорд был продуктом моего корпоративного опыта: если хочешь продать идею, ты должен адаптировать её под интересы покупателя. Оставалось надеяться, что опыта двух жизней в социальной манипуляции хватит, чтобы сохранить мою третью.
К моему удовлетворению, Наото выглядел весьма задумчивым — видимо, переваривал мой ура-патриотический спич. Оги же смотрел на меня как-то странно, словно видел впервые. Будем надеяться, это означало, что из списка потенциальных жертв я переместилась в категорию полезных союзников.
Обновлено: 03.02.2026