Огонь умирал. Он пожирал остатки крыши с тихим, сытым треском, уступая место холодному, моросящему дождю, который шипел на раскаленных углях. Воздух был густым от дыма, сажи и запаха паленой крови. Победа пахла как похороны.
Они вытащили Гастона из-под обломков стены. Его тело было неестественно мягким там, где должны были быть твердые ребра. Он дышал — но это был не вдох, а влажный, булькающий хрип, и с каждым таким вздохом на его губах пузырилась розовая пена.
— Легкие, — просипел Годо, его лицо было серым от копоти и усталости. Он приложил ухо к груди Гастона. — Я слышу, как он тонет. Кости пробили их.
Рикерт стоял на коленях рядом, его руки беспомощно зависли над изувеченным телом друга. Все его инженерные знания были бесполезны. Он мог собрать механизм из сотен деталей, но не мог починить одну-единственную сломанную человеческую грудь. Он смотрел на дело рук своих — раненый Апостол, разрушенная кузница, умирающий товарищ.
— Я сделал это, — прошептал он.
— Да, сделал, — Годо грубо схватил его за плечо, заставляя посмотреть на себя. — Ты заставил бога отступить. Ты спас нас. Ты заплатил за это. А теперь хватит ныть и помоги мне. Нытьем его не спасешь.
Они затащили Гастона под единственный уцелевший навес. Женщина-беженка, чье имя Рикерт даже не успел спросить, принесла чистые тряпки и воду. Они пытались промыть его раны, но главная рана была внутри. С каждой минутой дыхание Гастона становилось все тише и реже.
— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Годо, глядя на темнеющий лес. Его голос был тверд, как закаленная сталь. — Эта тварь, она вернется. Такие не прощают. Они не знают унижения, только ярость. И в следующий раз она придет не одна.
Мужчина-беженка, отец маленькой девочки, подошел к ним. Его лицо было измученным, но в глазах была решимость.
— Куда нам идти? Вокруг земли этого... Пророка. А теперь еще и этот монстр.
— Есть старые шахтерские тропы в горах, — ответил Годо, не раздумывая. — Непроходимые для армий. И для таких туш, как эта. Но нам нужно уходить. Сейчас же.
Гастон вдруг открыл глаза. Его единственный зрячий глаз мутно сфокусировался на Рикерте.
— Мальчишка... — прохрипел он, и каждое слово стоило ему неимоверных усилий. — Хорошая... бомба...
— Тише, Гастон, лежи, — Рикерт наклонился к нему.
— Нет... времени... — Гастон вцепился в его рубаху слабеющей рукой. — Бегите... Оставь меня. Я... обуза.
— Мы тебя не бросим, — твердо сказал Рикерт. В его голосе впервые за долгое время прорезался металл.
Он поднялся и обвел взглядом руины. Все, что они создали, было уничтожено. Арбалет-прототип был раздавлен. Запасы пороха и заготовки для бомб сгорели в пожаре. Все их инструменты, их надежда на технологическую войну, превратились в груду оплавленного металла. Они снова были ничем. Хуже, чем ничем. Они были беглецами с умирающим на руках.
Но они были живы.
— Мы сделаем волокушу, — сказал Рикерт, принимая командование. — Годо, нам нужны крепкие жерди и веревки. Вы, — обратился он к семье, — соберите всю еду и воду, что уцелела. Каждую крошку. Мы уходим через десять минут.
Они работали в лихорадочной тишине, подгоняемые страхом. Они соорудили из двух молодых деревьев и старого плаща примитивные носилки. Осторожно, стараясь не причинять лишней боли, они уложили на них Гастона.
Когда все было готово, Рикерт на мгновение задержался, глядя на то, что было его домом и арсеналом. Здесь он нашел покой. Здесь он нашел новую цель. И здесь он все это потерял.
— Не оглядывайся, парень, — сказал Годо, становясь у изголовья носилок. — В прошлом нет ничего, кроме пепла.
Маленькая группа двинулась в путь. Двое мужчин тащили носилки. Женщина вела за руку свою дочь, которая не плакала, а лишь молча смотрела на все своими взрослыми глазами. Рикерт шел последним, сжимая в руке единственный уцелевший арбалетный болт — бесполезный сувенир из другой, более обнадеживающей жизни.
Они уходили в ночь, в холодные, негостеприимные горы, оставляя за спиной дымящиеся руины своей пирровой победы. У них не было ни цели, ни карты. Лишь слабеющее дыхание друга и знание, что по их следу уже идет чудовищная, неумолимая месть.
Обновлено: 21.01.2026