Глава 9 — Глава 5.1

Поев и напоив Шу Шоуи лекарством, тётка с племянником, пыхтя, принялись выдёргивать траву. В это же время наступил час Чэнь, и Пан Чжишань, уже давно поджидавший на току, один за другим встречал подходивших крестьян. Он слегка откашлялся, прочищая горло, и коротко обрисовал суть дела. – …Дело обстоит так. Двое сирот, без отца, без матери, поселились в нашей деревне. Вчера многие из вас вместе со мной поднимались туда посмотреть. В той горной лачуге нет ничего – от иголки с ниткой до котлов и мисок. – Самим двоим малышам такое хозяйство, я считаю, не поднять. Раз уж они отныне наши односельчане, негоже оставлять их в беде. Надо бы подсобить. Предлагаю! Скинуться всем миром, хоть самую необходимую в быту утварь для них собрать. Некоторым старикам, стоявшим перед Пан Чжишанем, эта картина показалась до боли знакомой. Десять лет назад, здесь же, Пан Чжишань говорил те же слова. В самом деле, раз уж они теперь односельчане, пожертвовать кое-какие вещи – дело, казалось бы, само собой разумеющееся, однако… – Что ж это опять беженцы в наш округ повадились? Всё чужим обустраивай жильё, а своё хозяйство как? Небось, внакладе останемся. Не слишком громкое, но отчётливое ворчание внезапно раздалось из толпы. Пан Чжишань, чей слух и зрение всегда были остры, услышал его отчётливо. Слова, готовые сорваться с губ, застряли в горле. Досада от того, что свои же подвели, бросили тень, мгновенно залила его чёрное лицо краской гнева. После короткой заминки Пан Чжишань, выпучив глаза, выхватил взглядом из толпы ворчуна и, скрежеща зубами, процедил: – Пан Лицзы! Это что ещё за чушь ты мелешь?! Пан Чжили, съёжившись под этим взглядом, втянул голову в плечи: – Братец… Ты чего так на меня уставился? Я, я ж правду говорю… Ещё и огрызается! Пан Чжишань чуть не задохнулся от злости. Он-то считал себя человеком рассудительным, неглупым, и как же вышло, что его родной брат, из одного чрева с ним вышедший, такой никчёмный? Не будь здесь столько народу, он бы непременно скинул туфлю и как следует отходил бы его подмёткой – для науки. – Правду? – Да ты пургу несёшь! – Разве угадаешь, когда грянет стихия или лихолетье? Кто ж по своей воле покинет родные края и пойдёт за тысячу ли, спасаясь от голода? – Пан Чжишань вытянул руку, сложив пальцы в знак «шесть». – Шесть душ! Целая семья из шести человек – четверых не досчитались в этом бегстве! Ты знаешь, чего им стоило дойти до нашего уезда?! В центральных землях только-только улеглась смута, туда никто не решался соваться, они специально сделали крюк в несколько сотен ли! Но и на этом крюке сколько ещё народу умерло с голоду?! – Ты с детства был шебутным, никакого сладу с тобой не было. По мелочам я уж молчу, не хочу связываться. Но тут дело важное, всем миром решать надо – ты мне, старику, тут не дури! Не позорь меня перед людьми! Эта яростная отповедь хлестнула Пан Чжили словно кипятком по голове; он и пикнуть больше не посмел. Пан Чжишань, сдерживая дыхание, кое-как подавил остатки гнева, принял серьёзный вид и продолжил увещевать собравшихся. – Уездные власти вошли в наше положение: знают, что в Упай земли мало, и, как десять лет назад, выделили всего один двор беженцев, да и тот, после тщательного отбора, с малым числом ртов. Коль скоро начальство нас жалеет, мы тоже должны проявить понимание – уж как-никак, а людей надо устроить. – Я понимаю: просить у вас вещи – кому-то, может, и в тягость, на душе неприятно. Только ведь в жизни как? То ты мне поможешь, то я тебе. – Разве можно жить отшельником и при этом хорошо хозяйство вести? Пан Чжишань говорил до хрипоты, взывал то к чувствам, то к рассудку, но прошло уже немало времени, а никто так и не решился выйти вперёд и первым объявить о пожертвовании. На душе у него было муторно. Хотя Пан Чжили давно уже, сжавшись в комок, притаился в толпе, староста безошибочно нашёл взглядом эту черепашью голову и снова метнул в неё сердитый взгляд. Делать нечего, Пан Чжишань подал знак Ван Цзиньцаю – пусть, мол, тот первый крикнет, подаст пример. Всё-таки его семья вчера уже понесла расход: отвезла хворост на гору. Если все остальные откажутся жертвовать, его семья окажется внакладе, разве нет? Уловив намёк, Ван Цзиньцай и впрямь подал голос, поддержал старосту. – Верно наш староста говорит! Двое малышей – им и впрямь несладко. Вчера многие из вас, небось, своими глазами видели? Я две вязанки хвороста на гору отволок, да и этого мало: сегодня, как из дому выходил, велел своей бабе набрать с огорода зелени да отнести им. – Сжальтесь и вы над ними, люди добрые! Зачтётся вам! По правде говоря, ещё до того, как прийти сюда, многие уже догадывались, что сегодня придётся жертвовать вещи. Просто Пан Чжили сбил всех с толку, вот народ и хотел выждать, посмотреть – может, пронесёт и ничего давать не надо. Но раз уж староста Пан и Ван Цзиньцай до такой степени всё разъяснили, молчать дальше было бы просто неприлично. И тут же, вслед за Ван Цзиньцаем, раздались голоса: – У меня дома две скамейки лишние, могу отдать! – Я старую одежду дам! – Моя семья – ведро деревянное! – А мы – таз! У Пан Чжишаня память была отменная, ему и бумага с кистью не требовались – он на слух запоминал, кто что пожертвовал. Прикинув, что необходимую домашнюю утварь почти собрали, он завёл речь о другом – о том, где нужны рабочие руки.