Глава 12 — Глава 12

Глава 12: Поэтический вечер Чжишуй В саду Гуйхэ (Черепахи и Журавля) поместья Пань поэтический вечер Чжишуй уже достиг своей кульминации. Звучала музыка, листы бумаги передавались из рук в руки, а легкие голоса певиц распевали лучшие стихи сегодняшнего вечера. Атмосфера здесь была несколько серьезнее, чем на вечере в Саду Пу, так как присутствовало много важных фигур, но разнообразные выступления все же делали обстановку живой и исполненной старинного изящества. Сад Гуйхэ представлял собой изысканно спланированный парк, пронизанный духом древности: нагромождения скал, водные каналы, галереи и беседки. Сейчас повсюду были развешаны фонари с загадками, а среди садовой зелени были накрыты столы. Женщины сидели с одной стороны, ученики — с другой, а хозяин вместе с группой именитых и эрудированных старейшин — с третьей. Специальной сцены возведено не было, однако то тут, то там среди деревьев возникали танцевальные и песенные представления, что выглядело очень естественно и производило глубокое впечатление. Большинство артисток, приглашенных на этот вечер, были знаменитыми «звездами», и очевидно, что на организацию было потрачено немало сил. Разумеется, на вечере были и разгадывание фонарных загадок, и выступления, и любование луной, и даже речи многих эрудированных мэтров. Например, выступал хозяин, Пань Гуаньянь. В самом начале заезжал даже префект Цзяннина, произнесший речь о том, что «все присутствующие — таланты и опора государства», что само по себе говорило о статусе вечера Чжишуй. Конечно, в ночь всеобщего веселья префект, по правилам, должен был находиться в управе, чтобы контролировать порядок в городе, поэтому он не мог задержаться и спешно удалился. Если у талантливых ученых на вечере рождались хорошие произведения, они чаще всего вставали и обсуждали их с собравшимися. Время от времени кто-то приносил несколько стихотворений достойного качества, и листы с ними пускали по рукам. Если стихотворение было действительно хорошим или вызывало споры, кто-нибудь вставал, зачитывал его вслух и обсуждал с публикой, а Пань Гуаньянь и другие мэтры давали свои комментарии. Господин Цинь сидел с краю за столом. Рядом с ним находился все так же богато одетый Кан Сянь — тот самый старик Кан, любитель поспорить с Нин И. Его второе имя (цзы) было Минюнь, поэтому многие звали его Мин-гун (Почтенный Мин). Его происхождение было сложным, в богатстве он не нуждался, но даже если судить только по его литературным и конфуцианским познаниям, он вполне заслуживал обращения «Почтенный». Среди нескольких десятков присутствующих талантов двое или трое были его учениками и называли его учителем. Господин Кан всегда был строг, и многие его побаивались, но сегодня вечером он никого не критиковал: качество стихов на вечере Чжишуй его вполне удовлетворяло. Сейчас он тихо беседовал и смеялся с господином Цинем. К этому времени, как правило, все по-настоящему хорошие стихи уже были написаны, и двое стариков обсуждали их. — «...Осеннее равноденствие на ночь застыло, темный дух [луны] наиболее чист. Хорошо, когда она рождается в синем море, медленно осматривая далекую мглу. В пустом небе чудится омовение красок, мириады чудовищ, кажется, скрыли свой облик. Иной вечер с этим не схож, утреннего петуха слышать не хочется...» Цинь-гун, это стихотворение «Взирая на луну в Середину осени» Ли Пиня с вечера Личуань действительно полно таланта. Хоть и говорят, что в литературе не бывает первого места, но, на мой взгляд, сегодня вечером это стихотворение затмит всех. — И темный дух, и призраки — это, конечно, нестандартный ход, но он создает ощущение величия, будоражит мысли и не оставляет впечатления зловещности. В этом стихе есть дух эпохи Тан. Ли Пинь, Ли Дэсинь, действительно вошел в ряды мастеров. Но, Мин-гун, ты всегда строг к себе и другим, а ведь на Чжишуй сегодня тоже есть несколько хороших стихов. Вот, например, этот, что был только что. Цинь с улыбкой взял листок: — «Лазурное небо как вода, серебряная река чиста и мелка, золотые волны прозрачны. Будто Чанъэ взяла драгоценное зеркало и высоко повесила его у дворца Гуанхань. Лесной лист воспевает осень, шторы как на картине, ветер разносит аромат киноварного османтуса. Из года в год в этот вечер на башне Юйлоу настроение исключительно чистое...» Ты уж не будь предвзят, а? — Ха-ха, мы с тобой не судьи, просто оцениваем для души, какая тут может быть предвзятость. Хм, эта «словесная форма» (цы) действительно неплоха... — На мой взгляд, два лучших произведения сегодняшней ночи находятся среди этих. Господин Цинь всегда держался скромно и сегодня почти не выступал с публичными комментариями, беседуя лишь с друзьями. На самом деле, Цао Гуань (Цао Цзунчэнь) с вечера Чжишуй и Ли Пинь (Ли Дэсинь) с вечера Личуань действительно были самыми прославленными талантами Цзяннина в данный момент. Собравшиеся внизу тоже в основном сравнивали стихи этих двоих. И хотя говорят, что в литературе нет победителей, на словах борьба за первенство все же шла. Пока все оценивали стихи, Пань Гуаньянь с улыбкой что-то говорил Цао Гуаню. Вскоре принесли новые стихи, разделили их на три стопки и пустили по рядам. По-настоящему великие произведения, способные войти в историю, к этому времени обычно уже не появляются, но просто хорошие работы все еще встречались. Люди с улыбками обсуждали их, передавая листы друг другу. Один листок дошел до столика Циня и Кана. Господин Цинь взял его, посмотрел и рассмеялся. — А? Что там? — спросил Кан Сянь. — Хе-хе, просто не ожидал, что в Саду Пу в это время еще смогут выдать что-то сносное. Взгляни-ка. — О? Сад Пу? — старик Кан тоже усмехнулся, взял стих, пробежал глазами, посмотрел на имя внизу — «Сюэ Цзинь» — и, покачав головой, отложил. — Середнячок, читать можно, но ничего нового и удивительного. В это время кто-то внизу громко воскликнул: — Господа, кто бы мог подумать, что на Личуань в это время появится еще одна хорошая песня! По моему скромному мнению, эта вещь действительно хороша. Кто-то из знакомых крикнул ему со смехом: — Так читай же! Тот кивнул и через мгновение начал читать: — Использован мотив «Напев вод» (Шуйдяо гэтоу), послушайте: «Осенняя вселенная чиста как вода, лунное зеркало не знает покоя на подставке. На высоте Юйгу звучит музыка, смех и речь избавляются от пыли и грязи...» Дочитав до этого места, он вдруг словно что-то почувствовал, повернул голову и посмотрел на возвышение, где сидели Пань Гуаньянь и другие старейшины. Один из стариков уже встал, держа в руках лист бумаги, и торопливо направлялся к Пань Гуаньяню, постукивая пальцем по листу и что-то бормоча. Этот старец был знаком с Цинем и Каном. Увидев, что он встал, Пань Гуаньянь тоже подошел к нему. Старик опустил листок и негромко сказал окружающим: — Господа, взгляните на это. Это тоже был «Напев вод». Видя, что люди на возвышении отвлеклись на что-то другое, человек внизу, читавший стих, запнулся. Пань Гуаньянь спохватился, с улыбкой махнул ему рукой, мол, продолжай, и пока не стал смотреть на принесенный лист. Когда тот закончил читать, Пань немного посмаковал услышанное, сказал пару одобрительных фраз и только тогда взял новый лист. Через мгновение он тоже начал что-то бормотать себе под нос и нахмурился. Люди внизу и даже со стороны женских мест начали поглядывать на него. — Старина Хэ, если там есть хорошие стихи, читай скорее. Так томить людей — это просто нечестно, — с улыбкой сказал Цао Гуань, лидер среди присутствующих. Окружающие засмеялись, атмосфера на миг разрядилась. Пань Гуаньянь, отличавшийся мягким характером, тоже улыбнулся: — Тоже «Напев вод». Это стихотворение... что ж, прочту его всем: «Когда взойдет луна? С вином вопрос я задаю лазури неба. Не ведаю, в чертогах, во дворцах, Что в вышине, какой сегодня год... Я ветром бы туда вернулся, Но страшно мне: там яшмовые терема, И холод на такой высок невыносим. Танцую я под собственною тенью, Но разве в мире есть подобье этому?» * Слова «Напева вод» зазвучали в саду. Еще не была дочитана первая строфа (шан цюэ), а среди присутствующих уже стихли все разговоры. Пань Гуаньянь был великим знатоком литературы; он читал серьезно, следуя ритму. Читал не быстро, но в полном соответствии с настроением строк, на одном дыхании. Собравшиеся здесь люди обладали глубоким литературным чутьем. Услышав только начало, они уже ощутили воздушность, величие и дальность полета мысли этого стихотворения. Первоначальный вопрос казался простым. В нынешний век расцвета литературы поэзия неизбежно стремилась к сложности и изощренности, существовали даже мнения, что в стихах о луне высшим пилотажем считается не использовать само слово «луна». Однако здесь все начиналось с прямого вопроса «Когда взойдет луна?». Но в сочетании со следующей строкой образ раскрывался естественно, а при упоминании «небесных чертогов» поэтическое настроение плавно, без резких скачков превращалось из журчащего ручья в величественный горный поток. Следующие строки — «Я ветром бы туда вернулся...» — заставили настроение первой строфы разлиться подобно великой реке Янцзы, впадающей в море. И при всей своей мощи оно оставалось настолько воздушным, лишенным всякой мирской суеты, что всего в нескольких фразах создавало образ божественных чертогов, радующий сердце и дух. За сотни лет развития поэзии со времен династии Тан было создано множество глубоких и великих произведений. Однако сейчас многие авторы зашли в тупик, гонясь за сложностью формы. Конечно, были мастера, способные вернуться к истокам, к простоте и искренности, у каждого был свой стиль. Но произведений с таким уровнем образности, как это, было ничтожно мало. Образность расширялась вместе с текстом, но при этом оставалась легкой и предельно естественной, напоминая стиль литераторов эпохи расцвета Тан — необузданный, свободный, смелый, но ни на шаг не отходящий от темы. Уже по одной первой строфе было видно руку великого мастера. Пань Гуаньянь сделал паузу, поднял глаза на толпу ученых внизу и лишь затем продолжил читать вторую строфу (ся цюэ). «Обогнув павильон, Заглянула в резное окно, Осветила бессонного. Не должно быть у ней неприязни, Но к чему в час разлуки полна? У людей есть и горе и радость, разлука и встреча, У луны — темнота и сиянье, полнота и ущерб. Этих бед не избыть с давних пор... Но да будем мы жить долголетно, За тысячи ли сберегая красу её!» * — «...Но да будем мы жить долголетно, за тысячи ли сберегая красу её». Слова звучали звучно и складно. Закончив чтение, Пань Гуаньянь пробормотал последнюю строку еще раз, глядя на людей и слегка покачивая головой. Лишь спустя долгое время он вздохнул: — ...Великие стихи. В этот момент люди в саду переглядывались, кто-то шепотом повторял строки. Стояла необычайная тишина. Будь это другие стихи, все бы обошлось, но этот «Напев вод» обладал очарованием, которое не померкнет и через тысячу лет. В глазах поэтов это было то самое произведение, о котором потомки скажут: «Как только вышел этот стих о Середине осени, все остальные можно выбросить». Присутствующие жили этим, изучали поэзию десятилетиями, некоторые — всю жизнь. И сейчас, услышав это, они внезапно ощутили именно такую мощь. В этой же атмосфере старик Кан протянул руку и взял листок. Сначала он пробежал его глазами, медленно кивая. Но спустя мгновение, присмотревшись, он, казалось, заметил что-то, удивленно моргнул и издал звук: «И?». Затем нахмурился, обдумывая что-то, и выражение его лица стало весьма живописным. Заметив это, господин Цинь, все еще размышлявший над строками, повернул голову. — Что такое? — Хе... Ты только посмотри. Он передал листок. Господин Цинь взял его и, прищурившись, прочел иероглиф за иероглифом, от «Когда взойдет луна» до «сберегая красу её», но не нашел никаких изъянов. Действительно, прекрасные стихи. Он выдохнул, слегка покачал головой, затем тоже прищурился и замер. После текста стихотворения, естественно, было еще несколько слов, но поскольку все были поглощены самими строками, даже Пань Гуаньянь поначалу не обратил на них внимания. В левом нижнем углу листа стояла подпись. Там было четко выведено семь иероглифов: — Семья Су. — Нин И. — Нин Лихэн. Господин Цинь остолбенел, затем взглянул на старика Кана, помолчал немного и невольно рассмеялся. — Ха... В маленьком флигеле поместья Су Нин И приподнялся, чтобы попить воды, и внезапно громко чихнул, едва не поперхнувшись. Он сонно плюхнулся обратно и поплотнее закутался в одеяло. «М-да, как бы простуда опять не усилилась...» П. П. : В китайской традиции у образованных мужчин было два имени: личное имя (мин), данное при рождении, и второе имя (цзы), или имя вежливости, которое давалось в совершеннолетие и использовалось в обществе. В тексте они записаны подряд (Имя + Второе имя), что является стандартной формой уважительного упоминания.