Глава 7 — Глава 7: Вкус победы и запах лапши

Глава 7: Вкус победы и запах лапши Адреналин — коварное топливо. Он сжигает страх и сомнения, заставляя совершать безумства, но когда его действие заканчивается, наступает опустошение. Это как похмелье, только вместо головной боли — дрожь в коленях и странная, звенящая тишина в ушах . Наоко и Кинтаро возвращались в штаб пешком. «Миказуки», верный боевой конь, тихо стрекотал цепью, которую Кинтаро вел рядом. Наоко шла, прихрамывая: вторая туфля так и не нашлась в суматохе митинга, поэтому Кинтаро, проявив чудеса инженерной мысли, соорудил ей временную обувь из картона и скотча, найденных в бардачке велосипеда. — Это... — Наоко посмотрела на свою левую ногу, обмотанную серым скотчем. — Это самый нелепый дизайнерский ход в моей жизни. — Это прототип! — возразил Кинтаро, гордо выпятив грудь. — «Urban Survival Style». В Париже за такое отдали бы тысячи франков! Она тихо рассмеялась. В ночной тишине, вдали от толпы и прожекторов, она казалась совсем юной. Маска железного кандидата спала. — Ты голоден? — вдруг спросила она. Желудок Кинтаро ответил за него громким, требовательным урчанием, которое эхом разнеслось по пустой улице. — Вопрос риторический, — улыбнулась Наоко. — Я знаю одно место. Оно работает круглосуточно. И там не спрашивают про дресс-код. Маленькая ятай (уличная лавка) с рамэном пряталась в переулке, освещенная лишь красным бумажным фонарем. Внутри пахло свиным бульоном, чесноком и уютом. Старый повар, не задавая лишних вопросов, поставил перед ними две огромные, дымящиеся миски. Кинтаро набросился на еду с энтузиазмом голодного волка. Он втягивал лапшу с таким шумом, что, казалось, пытался засосать саму вселенную. — Вкусно! — промычал он с набитым ртом. — Энергия жизни! Наоко ела медленно, задумчиво глядя на плавающий в бульоне кружок нарутомаки. — Мой отец любил это место, — тихо сказала она. — Он приводил меня сюда, когда я была маленькой. После долгих собраний в мэрии. Он говорил: «Наоко, политика делается не в кабинетах. Она делается здесь, где простые люди едят простую еду после тяжелого дня». Кинтаро замер, перестав жевать. Он почувствовал изменение в тональности разговора. Сейчас будет урок. Не тот, что в учебниках, а тот, что выстрадан. — Твой отец... он был хорошим политиком? — спросил Кинтаро, доставая блокнот (и тут же капнув на него бульоном). — Слишком хорошим, — горько усмехнулась Наоко. — Он верил в честность. Он верил, что если ты делаешь правильные вещи, люди это оценят. Но Катаяма... он и тогда был в игре. Он уничтожил отца слухами. Сфабрикованные обвинения, грязные статьи. Отец не выдержал позора и ушел в отставку. А через год его сердце остановилось. Она сжала палочки так, что те хрустнули. — Я не просто хочу выиграть выборы, Кинтаро. Я хочу доказать, что его методы не работают. Что честность может победить деньги и ложь. Но сегодня... — она посмотрела на Кинтаро. — Сегодня мы использовали трюк. Мы ворвались на сцену. Мы устроили шоу. Разве это не то же самое? Кинтаро отложил миску. Он вытер рот рукавом и посмотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был серьезным, почти пугающим своей глубиной. — Есть разница, Наоко-сан. — Какая? — Катаяма использует ложь, чтобы скрыть правду. Мы использовали шоу, чтобы правду показать. — Кинтаро поднял палец вверх. — Велосипед был лишь инструментом доставки. Главным оружием были ваши слова. Если бы вы врали, никакой прыжок бы не помог. Люди почувствовали искренность. А искренность, поданная ярко — это не трюк. Это искусство! Наоко смотрела на него, и в её глазах стояли слезы. — Ты странный, Оэ Кинтаро, — прошептала она. — Ты живешь в туалете нашего штаба, носишь нелепую кепку и ведешь себя как ребенок. Но иногда ты говоришь как мудрец. — Я просто учусь! — Кинтаро мгновенно переключился в режим дурачка, покраснев до ушей. — А еще я бы съел добавки! Утро следующего дня началось с триумфа. Штаб Наоко был завален цветами. Телефон разрывался от звонков волонтеров, желающих присоединиться. Газеты вышли с заголовками: «Летающий кандидат!», «Наоко бросает вызов коррупции!», «Велосипед против бульдозера!». Рейтинг Наоко взлетел на 15 пунктов за одну ночь. Это была сенсация. Тагава-сан ходил по офису с видом генерала, выигравшего войну, хотя еще вчера готовил речь о капитуляции. — Мы их сделали! — кричал он в трубку. — Да, интервью? Конечно! В два часа! Наоко-сан будет готова! Кинтаро в это время занимался своим любимым делом — натирал полы. Он чувствовал себя причастным к этому празднику, но старался держаться в тени. Его работа была сделана. Теперь дело за профессионалами. — Эй, герой! — Тагава хлопнул его по спине, едва не опрокинув ведро с водой. — Сгоняй за кофе. Возьми самый дорогой, из той кофейни на углу. Сегодня мы гуляем! — Есть, сэр! Кофе для победителей! — отсалютовал Кинтаро. Он выбежал на улицу, щурясь от яркого солнца. Жизнь была прекрасна. Справедливость восторжествовала. Но Кинтаро забыл один важный закон вселенной, который он сам же записал в третьей главе своего дневника: «Если всё идет слишком хорошо, значит, ты чего-то не замечаешь» . В это же самое время, в затемненном кабинете на верхнем этаже небоскреба, господин Катаяма сидел напротив человека, который выглядел так, словно сошел со страниц криминальной хроники. На столе перед ними лежали фотографии. Много фотографий. На одной Кинтаро прыгает на велосипеде. На другой — Кинтаро дерется с охраной. На третьей — и это было самое интересное — Кинтаро выходит из женского общежития (это было недоразумение во время его прошлой подработки доставщиком пиццы, но на фото это выглядело... двусмысленно). — Этот парень, — Катаяма ткнул толстым пальцем в лицо Кинтаро. — Он их козырь. И он же — их ахиллесова пята. Человек напротив усмехнулся, блеснув золотым зубом. — Бродяга без прописки? Бросивший университет? Склонный к насилию и странному поведению? Идеальный материал. — Мне не нужно, чтобы его побили, — сказал Катаяма, откидываясь в кресле. — Мне нужно, чтобы его испугались. Мне нужно, чтобы каждый избиратель в этом городе думал, что милая, честная Наоко наняла психопата-радикала, чтобы запугать оппонентов. Связи с экстремистами. Нападение на мирный митинг. Угроза общественной безопасности. — Понял, босс. К вечернему выпуску новостей он станет врагом государства номер один. А девочка... девочке придется выбирать: либо тонуть вместе с ним, либо предать своего спасителя. Катаяма рассмеялся. Это был смех человека, который знает, что политика — это игра без правил. — Действуй. Уничтожь их. Когда Кинтаро вернулся с кофе, атмосфера в штабе изменилась. Смех стих. Телефоны замолчали, словно кто-то перерезал провод. Волонтеры стояли кучками, перешептываясь и бросая косые взгляды на входную дверь. Тагава-сан стоял посреди комнаты, держа в руках свежий выпуск вечернего таблоида. Его лицо было серым. Наоко сидела за своим столом, закрыв лицо руками. — Что случилось? — спросил Кинтаро, чувствуя, как холодок пробежал по спине. — Кофе остыл? Тагава медленно поднял на него глаза. В них больше не было радости. В них был страх и отвращение. — Ты... — прохрипел старик. — Ты хоть понимаешь, кто ты такой? Он швырнул газету Кинтаро в лицо. Газета упала на пол. Кинтаро посмотрел на заголовок, набранный огромными, кричащими иероглифами: «КАНДИДАТ ОТ "ЧЕСТНОСТИ" И ЕЁ ЦЕПНОЙ ПЕС!» А ниже — фото Кинтаро с перекошенным от ярости лицом (кадр с митинга, где он защищал Наоко), и подпись: «Беглый студент-правовед, подозреваемый в связях с анархистами, избивает охрану. Кто на самом деле стоит за спиной Наоко? Секта или бандиты?» Кинтаро поднял газету. Руки его задрожали. — Это ложь, — прошептал он. — Я просто защищал... — Они пишут, что ты привлекался за хулиганство! — закричал Тагава. — Что тебя выгнали из Тодай за аморальное поведение! Что ты живешь с Наоко! — Что?! — Кинтаро покраснел. — Я живу в кладовке! — Для избирателей это одно и то же! — Тагава ударил кулаком по столу. — Наоко! Мы теряем спонсоров. Только что звонили из ассоциации малого бизнеса. Они не хотят иметь дело с «радикалами». Наш рейтинг падает быстрее, чем рос. Наоко молчала. Она медленно подняла голову и посмотрела на Кинтаро. В её взгляде не было обвинения. Там была боль. Боль от того, что история её отца повторяется. Грязь снова побеждает. — Кинтаро... — тихо сказала она. — Уходи! — перебил её Тагава, поворачиваясь к Кинтаро. — Убирайся отсюда! Ты топишь нас! Если ты сейчас же не исчезнешь, кампании конец! Кинтаро посмотрел на Наоко. Он ждал, что она скажет. Ждал, что она вступится. Скажет, что правда важнее. Что он — её друг. Но Наоко молчала. Она знала, что Тагава прав. Политически прав. Чтобы спасти идею, нужно пожертвовать пешкой. Даже если эта пешка — самая яркая фигура на доске. Кинтаро всё понял. Он аккуратно поставил поднос с кофе на стол. — Кофе... капучино с двойной пенкой, как вы любите, Тагава-сан, — сказал он ровным голосом. — И латте для Наоко-сан. Он снял фартук. Снял повязку «Победа». Аккуратно сложил их на стуле. — Я не анархист, — сказал он, глядя в пол. — И не бандит. Я просто... проезжал мимо. Он поклонился Наоко. Низко, с достоинством самурая, совершающего сэппуку. — Спасибо за урок, Наоко-сан. Теперь я знаю, что политика — это искусство компромисса. И иногда цена компромисса — это люди. Он развернулся и пошел к выходу. Его шаги гулко раздавались в тишине. — Кинтаро! — крикнула Наоко, вскакивая. Но Тагава схватил её за руку. — Не надо, Наоко. Так будет лучше. Для всех. Дверь за Кинтаро закрылась. Звонок над входом дзынькнул — весело и беззаботно, словно издеваясь над моментом. На улице снова начинался дождь. Кинтаро подошел к «Миказуки», пристегнутому к столбу. Он посмотрел на газету, которую всё еще сжимал в руке. На свое искаженное яростью лицо. — Цепной пес... — горько усмехнулся он. — Гав-гав. Он скомкал газету и бросил её в урну. — Учеба продолжается, — сказал он дождю. — Тема следующей лекции: как очистить свое имя и спасти принцессу, которая тебя только что выгнала. Без велосипеда тут не обойтись. Он сел в седло и растворился в серой пелене города, оставляя за собой лишь мокрый след шин и запах остывающего кофе в штабе, который он так хотел привести к победе.