**Глава 40.**
Отъехав на два ли от городских ворот, Лу Чжо остановил повозку, подав знак вознице.
Вэй Жао сидела внутри, уютно устроившись на деревянной скамье: руки её были спрятаны в муфту из лисьего пуха, а глаза — прикрыты в неге полудрёмы. Внезапная остановка вывела её из задумчивости. Она только-только приподняла плотную хлопковую занавеску, чтобы взглянуть, что случилось снаружи, как дверца повозки распахнулась — и перед ней предстало бледное, измождённое лицо Лу Чжо, прекрасное, как у мраморного изваяния.
Сегодня дул пронизывающий ветер, и после долгой дороги под ледяным дыханием зимнего месяца никто бы не смог похвастаться румянцем на щеках.
Холодный воздух хлынул в повозку, и Вэй Жао, прижимая к груди муфту, чуть сдвинулась в сторону, освобождая место для Лу Чжо.
Тот переступил порог и опустился на скамью рядом с ней, принеся с собой ледяной запах зимы. Даже по его дыханию — глухому, прерывистому — Вэй Жао чувствовала, как стынет воздух вокруг.
Если бы не их последняя ссора, она, пожалуй, из вежливости поинтересовалась бы его здоровьем. Но теперь ей даже притворяться не хотелось — не дождётся он от неё ни единого лишнего слова.
Устроившись поудобнее, Вэй Жао снова закрыла глаза. До усадьбы бабушки было далеко — повозке предстояло ехать больше часа.
Руки Лу Чжо были ледяными — всё время, пока он скакал верхом, они держали поводья, обнажённые под ледяным ветром, и уже почти окоченели от холода.
Он бросил взгляд на Вэй Жао, притворявшуюся спящей, и ненадолго задержал глаза на её пушистой муфте. Затем потянулся к низкому шкафчику у стены, раскрыл его ящики — их было три. Во втором он обнаружил изящный чайный сервиз.
Зимой в повозках всегда держали особый чайник — с двойными стенками, чтобы дольше сохранялось тепло. Лу Чжо вынул его, налил себе чашку тёплого чая и выпил одну, затем вторую. Только тогда по телу медленно разлилось долгожданное тепло.
Осторожно убрав чайный сервиз обратно, Лу Чжо тоже закрыл глаза.
Повозка катилась плавно, тяжёлые занавески надёжно отсекали от них зимний ветер, а внутри ещё долго витал лёгкий, тёплый аромат чая.
Мысли Лу Чжо сами собой обратились к усадьбе Сяньчжуань. После возвращения в столицу он дважды бывал в горах Юньушань, что лежали к северу от города: один раз — с Ци Чжункаем, на скачках и охоте, другой — с роднёй бабушки, любовались цветением садов в горах. Оба раза их путь проходил мимо этой самой усадьбы.
Хотя Сяньчжуань и находился далеко от столицы, его изящество и величие были заметны даже с главной дороги — каждая деталь выдавала исключительность места. То, что император Юаньцзя так щедро одарил свою кормилицу, ясно говорило о том, какое особое место занимала госпожа Шоуань в его сердце.
В народе ходили слухи, будто госпожа Шоуань в молодости была необычайно красива — настолько, что между ней и покойным императором будто бы возникла тайная связь.
Лу Чжо никогда не видел госпожу Шоуань лично, но, глядя на Вэй Жао и её сестру Чжоу Хуэйчжэнь, легко мог представить, какой ослепительной красавицей та могла быть в юности.
Правда ли всё, что болтали — сказать было трудно. Но то, что ей удалось не только избежать гнева самой императрицы-матери, но и десятилетиями пользоваться неослабевающей императорской благосклонностью, ясно указывало: у этой женщины были свои методы — и весьма действенные.
Когда повозка приблизилась к городку Юньу, за окнами послышались голоса прохожих и возниц — дорога оживилась, наполнившись шумом людской суеты.
Скоро наступал Новый год, и жители окрестных деревень тянулись в Юньу всем семейством — закупать последние новогодние припасы. Ни ледяной ветер, ни снегопад не могли охладить их праздничного задора.
В столице репутация госпожи Шоуань была спорной, но здесь, в этих краях, люди только и мечтали о том, чтобы хоть как-то оказаться под её покровительством. Если сын из какой-нибудь семьи устраивался работать на полях госпожи Шоуань, а дочь — служанкой в её усадьбе, это считалось величайшей удачей для всей семьи.
Хотя Лу Чжо и пересел в повозку, их маленькая процессия с эмблемой дома Инго-гун— одна повозка впереди, другая сзади вместе со свитой слуг, всё равно привлекла внимание местных жителей.
А Гуй, слуга, видевший собственными глазами, как нежны друг к другу юный наследник и его молодая супруга, охотно и с широкой улыбкой отвечал на любопытные вопросы толпы.
Они въехали в городок Юньу и теперь медленно продвигались по центральной улице.
Танхулу.
***糖葫芦 Танхулу - засахаренные плоды на палочке, ягоды и фрукты в сахарной карамели на палочке (боярышник, яблоки, дольки мандарина, клубника и др.)***
Проезжая мимо лавки под вывеской «Чжанцзи», Битяo, глядя в окно со стороны Вэй Жао, тихонько сказала:
«Молодая госпожа, смотрите — дядюшка Чжан всё ещё торгует!»
Услышав это, у Вэй Жао во рту сразу слюнки потекли.
В северных землях зимой лакомство танхулу можно было встретить повсюду. С детства Вэй Жао обожала эти кисло-сладкие леденцы, и танхулы она съела немало. Но больше всего ей нравилась танхулу именно из лавки «Чжанцзи». Там сахарная глазурь была тоньше крыла цикады — при укусе не осыпалась крошкой, а мгновенно таяла во рту, не оставляя ни малейшей липкости на зубах.
У «Чжанцзи» каждая ягода на палочке была сочной, налитой и ярко-алой — ни единого зелёного, недозрелого плода. Спелый боярышник давал идеальный баланс кислинки и сладости, а под хрустящей сахарной глазурью превращался в настоящее наслаждение. В годы, когда Вэй Жао особенно страстно тянуло на сладкое, она могла съесть подряд две палочки. Теперь же ей хватало и одной.
«Остановите повозку,»— сказала она, — «и пусть Битao купит двадцать штук. По одной для каждого из нас, остальное — подарить служанкам в усадьбе».
Битяo ловко нырнула в лавку «Чжанцзи», но вскоре вернулась:
«Придётся немного подождать. Так много сразу не держат в готовом виде».
Вэй Жао не торопилась — сквозь щель в занавеске она с интересом разглядывала лавки на улице.
Лу Чжо неторопливо постучал пальцем по колену: два раза — и замер, будто одумавшись.
Примерно через четверть часа Битяo передала в повозку пять аккуратных бумажных свёртков с танхулу. В трёх из них было по пять палочек, в одном — четыре, а в последнем — всего одна.
Вэй Жао положила четыре полных свёртка на поднос, а себе взяла тот самый, где была лишь одна палочка, и с явным удовольствием принялась её есть.
Кисло-сладкий аромат наполнил карету, растекаясь в тёплом воздухе.
Лу Чжо перевёл взгляд на занавеску.
Он был старшим внуком в роду — законным наследником. Дед и бабушка воспитывали его в строгости: кроме сна и еды, всё его время уходило на учёбу и боевые тренировки. Пока другие юные господа развлекались прогулками по городу, Лу Чжо ни разу не ступил за пределы усадьбы ради удовольствия. А потом дедушка отправил его на границу — в лагерь, где еда была грубой и простой: паровые булочки баоцзы, сухие лепёшки, иногда, за счастье, мясные пироги, рисовая каша… Лишь изредка, когда удавалось выбраться в город, удавалось побаловать себя чем-то более изысканным в каком-нибудь трактире.
Танхулу в детстве ему никто не покупал, а повзрослев, он уже посчитал бы ниже своего достоинства самому гоняться за такой ерундой.
Но кисло-сладкая еда особенно возбуждает аппетит. Аромат был так соблазнителен, а звук, с которым Вэй Жао хрустнула тонкой сахарной корочкой, — таким отчётливым, что Лу Чжо пришлось сдерживать себя изо всех сил, чтобы не выдать глоток слюны — не дай бог она услышит!
Краем глаза он видел палочки на подносе. *«Она купила так много… Наверное, одна предназначена и мне?» *— мелькнуло в голове.
Но даже если бы Вэй Жао сама протянула ему палочку — он всё равно бы отказался.
А Вэй Жао словно и не замечала Лу Чжо. Съев последнюю ягоду в хрустящей глазури, она приподняла занавеску и выбросила палочку в придорожные заросли. Затем опустила ткань, достала из рукава шёлковый платок и маленькое бронзовое зеркальце, и стала вытирать уголки губ.
«Кстати,» — спохватилась она, закончив приводить себя в порядок, — «бабушка и первая госпожа любят сладкое?»
Она повернула голову к Лу Чжо, и в тот же миг он невольно заметил её губы — полные, сочные, алые, как покрытый сахарной глазурью плод боярышника. Её кожа была белоснежной, и этот контраст делал её губы ещё соблазнительнее.
Как только она произнесла: «Кстати…», Лу Чжо на миг по-настоящему подумал, что эта женщина наконец вспомнила о нём и хочет спросить — не желает ли и он полакомиться.
Но вместо этого она осведомилась о вкусах бабушки и матери.
«Не знаю,» — отрезал он, отворачиваясь, лицо его стало холодным и безразличным.
Он и правда не знал: вторую половину жизни он всё время проводил в походах, а первую почти всегда ел один в павильоне Сосны и Луны, редко присоединяясь к семейной трапезе.
Вэй Жао не стала допытываться, почему он так плохо осведомлён о пристрастиях собственных родных. Она лишь решила про себя: если по возвращении лавка «Чжанцзи» ещё будет открыта, обязательно купит ещё несколько палочек и увезёт их в усадьбу Инго-гун. Ведь такое вкусное лакомство не должно пропадать зря. Даже если старшие не оценят — всегда можно раздать служанкам, пусть порадуются сладким в честь Нового года.
*******
Наконец они добрались до усадьбы. Вэй Жао передала свёрток с танхулу Битяo через окно повозки, а затем взглянула вперёд — и увидела, что Лу Чжо уже стоит у дверцы, явно готовый подать ей руку, чтобы помочь выйти.
Несколько слуг из усадьбы уже подбежали встречать их. Вэй Жао мягко улыбнулась, наклонилась и, не колеблясь, положила правую ладошку на его раскрытую ладонь.
Его рука была вдвое больше её — когда он сомкнул пальцы, её маленькая ручка исчезла в его ладони, будто укрытая в тёплой перчатке.
Вэй Жао удивилась, насколько длинны его пальцы; Лу Чжо же поразился, насколько мягкой и нежной оказалась её ладонь.
Но мгновение длилось лишь столько, сколько нужно, чтобы ступить на землю. Как только её ноги коснулись плит двора, они одновременно, словно по невидимому знаку, отдёрнули руки друг от друга.
Вчера Вэй Жао уже прислала весточку госпоже Шоуань, что они приедут. Не успели она и Лу Чжо выйти из повозки, как навстречу им выбежала её двоюродная сестра Чжоу Хуэйчжу, сияя от радости.
Лу Чжо обладал той самой обманчиво прекрасной внешностью — лицом, будто сотканным из лунного света и соблазна, как у мифического лисьего демона-мужчины. Маленькая Хуэйчжу, разумеется, на миг растерялась, заворожённая его видом. К счастью, когда Лу Чжо возвращался в столицу с армией, она уже успела мельком увидеть его издалека, так что быстро опомнилась, лишь на секунду замерев в восхищении, а затем весело подмигнула Вэй Жао и бросилась к ней.
«Это моя младшая двоюродная сестра Хуэйчжу,» — представила её Вэй Жао Лу Чжо.
Лу Чжо вежливо кивнул Хуэйчжу, на губах его мелькнула лёгкая улыбка.
«Сюйфу!» — звонко и радостно окликнула его девочка, обращаясь к нему как к «старшему зятю».
Втроём они направились внутрь усадьбы. Дойдя до главного гостевого зала «Сяньчжуаня», они обнаружили там лишь одну госпожу Шоуань — больше среди хозяев никого не было. Даже нянька Люй, её верная служанка, которая обычно не отходила от неё ни на шаг, тоже отсутствовала. В зале прислуживали только несколько юных служаночек.
Вэй Жао про себя удивилась, но тут же заметила, как взгляд госпожи Шоуань на миг задержался на Лу Чжо. После обмена поклонами и приветствий та с лёгким вздохом пояснила:
«Твоя старшая двоюродная сестра простудилась, и твоя тётя ухаживает за ней. Обе теперь кашляют без умолку, так что я велела им сегодня не выходить — чтобы вдруг ещё и вас не заразить».
Вэй Жао смутно догадывалась: скорее всего, тётя с дочерью опять наделали чего-то такого, что сильно рассердило бабушку.
Лу Чжо, выслушав это, участливо спросил, вызвали ли уже лекаря, и добавил, что знаком с одним из лучших врачей столицы, чьё искусство поистине достойно восхищения.
Госпожа Шоуань улыбнулась и поспешила отмахнуться:
«Нет-нет, не стоит! Обычная простуда — пару дней попьют здешнее снадобье от местного лекаря, и всё пройдёт».
На самом деле, она была чрезвычайно довольна Лу Чжо: всё в нём пришлось ей по вкусу. Но больше всего её тревожил один вопрос — живут ли молодые по-настоящему как муж и жена?..
Увы, в доме Чжоу не было хозяина-мужчины, а потому госпожа Шоуань так и не нашла возможности сразу остаться наедине с Вэй Жао, отправив Лу Чжо восвояси.
Лишь после обеда Вэй Жао проводила Лу Чжо во двор, где они остановились, велела ему отдыхать, а сама вскоре поскорее вернулась к бабушке.
«Бабушка, что всё-таки случилось с тётей и сестрой?» — спросила Вэй Жао.
Госпожа Шоуань фыркнула:
«Разве наследник не говорил тебе об этом?»
Вэй Жао ещё больше растерялась:
«О чём ?»
Госпожа Шоуань имела в виду тот случай, когда госпожа Ван и Чжоу Хуэйчжэнь, разгуливая по горе Юньушань, попытались поймать в свои сети Лу Чжо. Но тот сразу разгадал их уловку — мать с дочерью лишь опозорились.
Этому стала свидетельницей нянька Люй: едва вернувшись, она тут же доложила обо всём госпоже Шоуань. Правда, в тот момент та ещё не могла даже предположить, что тот «прекрасный небожитель» — никто иной, как Лу Чжо. Лишь когда госпожа Ван с дочерьми отправились встречать триумфальное возвращение армии, и при виде Лу Чжо невольно вымолвили лишнее, госпожа Шоуань наконец поняла: её внучка втайне влюбилась ни в кого другого, как в наследника дома Инго-гун.
Если бы не свадьба Вэй Жао с Лу Чжо всё это, возможно, так и осталось бы забавным недоразумением: ведь их семья почти не пересекалась с ним в жизни. Но судьба распорядилась иначе — и теперь они стали роднёй!
С тех пор госпожа Шоуань твёрдо решила: каждый раз, когда Лу Чжо станет приезжать с визитом в «Сяньчжуань», её невестка госпожа Ван и внучка Хуэйчжэнь должны сидеть тихо в своих покоях и ни в коем случае не показываться на глаза — чтобы не позорить семью ещё больше!
Однако теперь её тревожила другая мысль: а вдруг Лу Чжо, заметив сходство между Хуэйчжэнь и Вэй Жао, догадается, что те самые мать и дочь, пытавшиеся его соблазнить, — родственницы его собственной жены? Не станет ли он из-за этого сторониться Вэй Жао?
Чем знатнее род юного господина, тем строже он относится к этикету и репутации.
Выслушав всё это, Вэй Жао побледнела — лицо её стало мрачным и напряжённым.
Лу Чжо и без того смотрит на людей свысока — если он действительно догадается, кто такие её тётя и сестра, то уж точно станет ещё больше презирать всю их семью.
А может быть… он уже всё понял — и именно поэтому так грубо с ней обращается?
К счастью, Вэй Жао вовсе не стремилась заслужить его расположение. Пусть думает что хочет.
«Ведь это была всего лишь мимолётная встреча,» — успокаивала она бабушку, — «прошёл уже целый год, да и сам наследник пережил за это время столько испытаний, даже со смертью в лицо встречался… Наверняка давно всё забыл».
Госпожа Шоуань пристально посмотрела на неё и спросила:
«А как наследник к тебе относится? Вы с ним… уже?…»
У Вэй Жао уже был опыт обмана бабушки Вэй — ту легко было провести. Поэтому теперь, отвечая бабушке Шоуань, она врала ещё убедительнее: подбирала нужные слова, вызвала румянец стыдливости на щеках — всё было так естественно, что ни в чём нельзя было усомниться.
Но госпожа Шоуань знала жизнь получше и была куда проницательнее старой госпожи Вэй.
«Раз уж вы уже стали мужем и женой,» — не отступала она, глядя прямо в глаза внучке, — «расскажи ка бабушке: какие у тебя были чувства, когда наследник впервые вошёл?»
Вэй Жао была сообразительна, как ртуть: мгновенно вспомнила картинки из той книжонки, что подарила ей бабушка, и сразу поняла, что значит «вошёл».
Но вот что ответить на вопрос об «ощущениях»?..
Её мысли метались, пытаясь выудить хоть что-то подходящее из всего, что она слышала за прошлые годы..
«Спрашиваешь, зачем им выходить замуж снова? Мужиков захотелось! Глянь на них, вся их семья баб — лисицами глядят, сразу видно, без мужских причиндалов жить не могут, где им вынести долгие ночи в одиночестве на холодной постели!».
Обрывки бабьих сплетен, услышанных откуда-то с улицы, ворвались в сознание.
Медлить было нельзя. Вэй Жао, стыдливо потупившись, пролепетала:
«Ну… более менее приятно».
Госпожа Шоуань приподняла бровь с холодной усмешкой:
«Что значит «более-менее»?
Вэй Жао, стиснув зубы, выдавила из себя, заикаясь:
«Ну.. Просто… Вроде бы … понравилось…»
Госпожа Шоуань фыркнула — не от злости, а скорее с досадой, и, схватив пальцами ухо внучки, зацокала языком, а потом растягивая слова, выпалила со смехом:
«Просто вроде бы понраааавилооось? Неужели этот воин ростом в восемь чи вдруг оказался обладателем… стручка фасоли?!»
