Глава 39 — Глава 39.

**Глава 39.** Лу Чаньнин и Хэ Вэйюй занимались боевыми искусствами под руководством Вэй Жаоуже который день подряд. Лу Чжо заглянул лишь в первый — а потом так больше и не появился. Занятия были изнурительными, особенно на начальном этапе, когда оттачивали основы. Укрепление тела происходило незаметно, исподволь, без ярких внешних изменений — оттого всё казалось однообразным и утомительным. Но Лу Чаньнин была уже готова: фундамент у неё был прочный, поэтому она сразу перешла к освоению техники владения мечом. Её прогресс был очевиден — каждое движение клинка становилось всё точнее, увереннее, изящнее. С Хэ Вэйюй было совсем не так. Пока она скучала, застыв в позе всадника — глубокой стойке на корточках, — ей приходилось наблюдать, как Вэй Жао и Лу Чаньнин с лёгкостью отрабатывают изящные удары мечом. От этого её собственное положение казалось ей ещё более унылым и бессмысленным. Да и вообще боевые искусства ей были на самом деле не по душе. Единственной причиной, заставлявшей терпеть эту муку, был Лу Чжо… но он упрямо не показывался. Всего через три дня Хэ Вэйюй уже всерьёз задумалась о том, чтобы бросить все эти боевые искусства раз и навсегда. И тут ей повезло: от обильного пота во время стойки, а потом — от холодного ветра, продувшего её нежное тело насквозь, она простудилась и слегла с болезнью. Хэ Вэйюй жила в павильоне «Весенней Гармонии» («Чуньхэтан») — резиденции невестки Хэ. Госпожа Хэ относилась к ней как к родной дочери, лелеяла и баловала. Узнав, что племянница заболела, она тут же отправила слугу за лекарем, а маленькую служанку — к невестке, чтобы та передала извинения и попросила отпустить Хэ Вэйюй с занятий. Услышав об этом, Вэй Жао решила вместе с Лу Чаньнин навестить больную. Когда свояченицы подошли к переднему двору, у входа в кабинет они увидели А Гуя — он стоял на страже у дверей. Вэй Жао подозвала А Гуя и сказала: «Барышня Хэ заболела. Мы с барышней Лу собираемся её навестить. Сходи, пожалуйста, к господину наследному и спроси, не пойдёт ли он с нами». А Гуй бегом бросился к кабинету и вскоре вернулся, запыхавшись: «Молодая госпожа, господин наследник велел сказать: просит вас передать его заботу и сочувствие барышне Хэ». Вэй Жао всё поняла. Лу Чжо соблюдал строгую границу между мужчинами и женщинами — даже ради двоюродной сестры он не хотел нарушать приличия и входить в девичьи покои. «Что ж, пойдём одни», — сказала она. Вэй Жао с лёгкой улыбкой взглянула на Лу Чаньнин. Добравшись до павильона «Весенней гармонии», они застали Хэ Вэйюй лежащей в постели. Тринадцатилетняя девушка, видимо, горела от жара — её щёки пылали неестественным румянцем, придававшим ей трогательную, болезненную красоту. Рядом, не отходя ни на шаг, сидела госпожа Хэ. У тёти и племянницы было схожее лицо — столько общих черт, что незнакомец легко мог бы принять их за мать и дочь. Госпожа Хэ заботливо поправляла одеяло, спрашивала, не холодно ли, не хочется ли пить… Эта тёплая, нежная картина пробудила в Вэй Жао воспоминания о собственной матери. В детстве, когда она болела, мама тоже так же сидела у её постели — заботливо, нежно, исполняя любую её прихоть.. Лишь когда Вэй Жао шла на поправку, матушка снова становилась строгой. Потом матушка уехала во дворец. И в самые тяжёлые дни болезни, когда ей было особенно плохо, рядом были только бабушки — мать не могла покинуть высокие стены императорского гарема. Вэй Жао не раз плакала от тоски по матери — плакала так горько, что сердце разрывалось. Бывало, лежа в постели, она мечтала лишь об одном: пробраться во дворец и найти её. Но сколько бы слёз ни пролилось, сколько бы надежд ни рухнуло, она никогда не злилась на мать и не винила её. Она знала: если бы матушка могла выйти из дворца — она бы непременно пришла к ней. Просто после смерти отца стены поместья бо Чэнъань стали для неё тюрьмой. Мать задыхалась в этом доме, где больше не было счастья. «Жао Жао, Вэйюй слишком хрупкая,» — сказала госпожа Хэ после ухода лекаря, вздыхая с досадой. — «Может, всё-таки не стоит заставлять её заниматься боевыми искусствами? Я уже говорила ей — не слушает. Уж ты-то, пожалуйста, помоги мне уговорить её». Вэй Жао давно поняла, что Вэйюй пришла вовсе не ради учёбы — её интересовало совсем другое. Просто раз две девушки пришли вместе, было бы невежливо принимать одну и отвергать другую. Она подошла к постели и мягко, с тёплой заботой в голосе, обратилась к Хэ Вэйюй: «Твоё тело действительно не приспособлено к таким нагрузкам. Вот что я предлагаю: если тебе станет скучно дома — приходи ко мне вместе с Чаньнин. Пусть она тренируется с мечом, а ты просто посидишь рядом, понаблюдаешь. А вдруг однажды захочется попробовать самой? Тогда и начнём заново. Как тебе такое решение?» Госпожа Хэ сочла это предложение прекрасным: племяннице не придётся мучиться, а трём девушкам — свояченицам и подруге — будет веселее вместе проводить время. Хэ Вэйюй была ещё более довольна: ведь стоит ей лишь ступить в павильон «Сосны и Луны», как у неё появится шанс чаще видеть своего двоюродного брата. С приближением Нового года забот у Вэй Жао прибавилось: ей предстояло принять нескольких управляющих поместьями и приказчиков из лавок. Дел было так много, что она велела Лу Чаньнин пока заниматься самостоятельно, и приходить в павильон «Сосны и Луны» только после Праздника фонарей. Все эти управляющие и приказчики были мужчинами, поэтому Вэй Жао могла принимать их лишь в гостевом зале переднего двора. Это были личные дела Вэй Жао, и Лу Чжо лишь формально появлялся при приёме гостей, после чего сразу уходил в свой кабинет. Его совершенно не интересовало, сколько земель и имений вошло в приданое жены. Однажды госпожа Хэ пришла проведать сына как раз в тот момент, когда во дворе стояли два управляющих поместьями. Конечно, они пришли не с пустыми руками: принесли сладкий картофель, кочаны капусты, каштаны, дичь — фазанов, зайцев, да ещё бочонки с квашеной капустой и вяленым мясом. Всё это — были простые деревенские дары, но, выложенные горками в плетёных корзинах, они создавали ощущение настоящего изобилия, будто сама осень принесла свои щедрые дары прямо в их дом. Заглянув в кабинет, госпожа Хэ взглянула на это богатство во дворе и не удержалась: «Сынок, сколько же земель вошло в приданое Жао Жао?» Лу Чжо собственноручно подал матери чашку чая и с лёгкой улыбкой ответил: «Сын не знает, да и не пристало мне расспрашивать о её приданом». Чай уже стоял на столе, так что госпоже Хэ ничего не оставалось, как присесть. Она сияла от любопытства и воодушевлённо продолжила: «Говорят, одна только госпожа Шоуань подарила Жао Жао чуть ли не уезд! А ведь у неё ещё есть та богатейшая тётка — помнишь, та, что «в золоте купается»? Свадьбу тогда справляли в спешке, и она, наверное, даже не успела подготовить дары. Думаю, и она попозже пришлёт Жао Жао достойный подарок!» Для женщин, чья жизнь проходила в четырёх стенах, такие разговоры о приданом, родне и подарках были настоящим развлечением — маленьким окном в мир, полный интересных подробностей и светских новостей. Лу Чжо, однако, слушал всё это с явным раздражением и совсем не хотел, чтобы мать лезла в дела приданого Вэй Жао. «Будет подарок или нет — это её дело,» — мягко, но с настойчивостью напомнил он. — «Ко мне это не имеет никакого отношения». Но госпожа Хэ была в прекрасном настроении: «Может, к тебе и не относится, зато относится к моим будущим внукам и внучкам!» Кто же не любит серебро? Она, конечно, никогда не завидовала чужому богатству, но если невестка состоятельна, значит, дети её сына будут расти в достатке. А уж при мысли о благополучии своих потомков сердце госпожи Хэ переполнялось радостью — и от этой радости слова лились всё охотнее: «Старая госпожа не прогадала! Жао Жао не только красива и мила, она ещё и боевыми искусствами владеет! Когда ты будешь в походе, она сможет сама обучать ваших детей фехтованию и приёмам боя…» В глазах госпожи Хэ у такой невестки, как Вэй Жао, просто не существовало недостатков. Лу Чжо бросил взгляд в окно и, словно между прочим, спросил: «Матушку совсем не смущает, что за ней тянется дурная слава?» Он всегда считал, что именно женщины больше всего цепляются за репутацию. Ведь все те слухи о «плохой славе» Вэй Жао и женщин из семьи Чжоу — разве не сами женщины их распускали? Госпожа Хэ фыркнула: «Жао Жао — законнорождённая дочь дома бо Чэнъань! Я же родом из скромной семьи. Знаешь, сколько людей завидовали мне, когда я вышла замуж за твоего отца, сколько злых языков меня тогда поливало грязью? Да разве я обращала на это внимание? Главное — чтобы Жао Жао была доброй, умной, хорошей девушкой. А слухи — всё это пустое. Жить то нам с Жао Жао придется, а не с её репутацией!» Лу Чжо промолчал. Госпожа Хэ пригляделась к сыну и, слегка прищурившись, спросила: «Неужели ты сам веришь во все эти пустые слухи?» Лу Чжо усмехнулся: «Матушка, вы слишком тревожитесь. Мне Жао Жао очень нравится». Госпожа Хэ много лет была в разлуке с сыном и не знала, каким человеком он стал за годы службы в армии. Поэтому она без тени сомнения поверила его словам и, понизив голос до шёпота, с материнской заботой спросила: «Как твоя рана? Если уже совсем поправился, не отлынивай от супружеского долга! Я так хочу увидеть внуков!» Лу Чжо опустил взгляд и прикрыл рот ладонью, слегка кашлянув: «Императорский лекарь строго предупредил: до Нового года супружеское сожительство невозможно». Госпожа Хэ вздохнула: «Да уж, о чём это я.. Ты ведь так тяжело болел… Лучше хорошенько поправляйся». Ведь если сын здоров — есть надежда и на внуков. ******* Двадцать седьмого числа двенадцатого лунного месяца Вэй Жао отправилась к госпоже Инго-гун, чтобы обсудить важное дело. «Бабушка Шоуань прекрасно знает, что вокруг неё ходит множество сплетен,» — объяснила она. — «Все эти годы она ни разу не приезжала в город — только разок перед моей свадьбой. А теперь, когда я вышла замуж за Лу Чжо, наследника такого влиятельного дома, она, хоть и скучает по мне, никогда не осмелится явиться сюда. Значит, придётся мне самой съездить к ней. Если я навещу её, она увидит, что я в добром здравии, живу так хорошо — и сможет со спокойной душой встретить Новый год». Вэй Жао сидела рядом с госпожой Инго-гун и говорила тихо, нежно и мягко, словно весенний ветерок шептал. Её голос звучал по-детски сладко, но слова были продуманы до мелочей: она одновременно обосновала необходимость поездки в загородное поместье и тактично выразила удовлетворённость своей новой жизнью в доме мужа. Госпожа Инго-гун чувствовала себя неловко — даже виновато. Как же так? Внук её обращался с Вэй Жао так холодно и отстранённо, а она всё равно говорит, что «живёт хорошо»? Где же тут правда? Она искренне стыдилась, но при этом не могла позволить Вэй Жао прямо рассказать госпоже Шоуань о поведении её внука — разоблачать её собственную семью! Поэтому ей ничего не оставалось, кроме как поддержать невестку в желании скрыть правду от госпожи Шоуань— точно так же, как она скрывала истину от старой госпожи Вэй. «Конечно, надо съездить,» — решительно сказала госпожа Инго-гун. — «И пускай Лу Чжо едет с тобой». Вэй Жао замялась: «Боюсь, это будет не совсем уместно… Я и бабушка всегда были очень близки. После свадьбы мой визит к ней — всего лишь личная встреча между нами, простая семейная привязанность. Но если со мной поедет господин наследник, это уже станет делом всего дома Инго-гун. Старшая госпожа, вы ведь тоже слышали… что императрица-мать…» Госпожа Инго-гун мягко сжала руку Вэй Жао в своей ладони и с тёплой улыбкой перебила её: «Жао Жао, раз уж ты стала невесткой нашего дома, твои родные — теперь и наши родные. Сейчас конец года, я сама не могу выбраться, но как только наступит весна и потеплеет, обязательно отправлюсь полюбоваться цветами на горе Юньушань. А уж заодно загляну и в «Сяньчжуан»,» — добавила она с лукавым блеском в глазах, — «ведь у госпожи Шоуань такой чудесный чай! Обязательно попрошу её угостить меня чашечкой». Да что за смех! Дом Инго-гун веками держался благодаря не лизоблюдству, а на крови и мужестве сыновей рода Лу. Разве станет он трепетать перед какой-то вдовствующей императрицей? Госпожа Шоуань, хоть и пользуется почётом как кормилица императора Юаньцзя, но у неё нет ни сыновей, ни внуков, кто мог бы продолжить её род и сохранить её титул. Значит, как только она уйдёт из этого мира, дочери из семьи Чжоу станут никем. К тому же, если дом Инго-гун начнёт чураться общения и прятаться от своих родственников — где же тогда его слава воинов, сражающихся на полях сражений? «Жао Жао, делай всё, что сочтёшь нужным,» — сказала старшая госпожа с материнской нежностью. — «Пока я одобряю твои поступки, тебе не о чем беспокоиться». В её глазах, однако, светилась твёрдость древнего кедра, стоящего на вершине горы: никакие бури, никакие ливни не смогут его сокрушить. Вэй Жао подняла глаза. Перед лицом такой женщины — величественной, твёрдой и в то же время необычайно доброй — все её обычные изящные речи, что легко слетали с языка в любых светских беседах, вдруг исчезли. Она не могла вымолвить ни слова. «Все говорят, будто я вышла замуж за наследника лишь ради обряда «чунси» и этим получила выгоду…» — наконец прошептала она, опускаясь на колени перед старшей госпожой. Голос её дрогнул, а глаза наполнились слезами, ещё до того, как она закончила говорить: — «Я всегда презирала все эти сплетни… Но если на эти пять лет я получу вашу защиту и заботу — то выйти замуж в дом Лу станет для меня истинным счастьем». Госпожа Инго-гун подняла её, с нежностью взяв за руки: «Дитя моё, я стара, но людей вижу верно. А Шоучэн ещё молод. Сейчас он глуп и упрям, но рано или поздно поймёт, какое ты сокровище. А когда это случится…» — она улыбнулась тихо и тепло, — «я лишь прошу тебя, Жао Жао: ради меня дай ему шанс. Останься с ним навсегда — и будь моей внучкой до конца своих дней». Вэй Жао не дала прямого ответа, лишь игриво улыбнулась: «Если наследник услышит такие слова, он скажет, что вы совсем состарились и расклеились!» При мысли о том, как её внук оскорбил Вэй Жао, госпожа Инго-гун невольно сжала губы — и всё её доброе настроение мгновенно испарилось. На следующий день Лу Чжо получил приказ от бабушки сопровождать Вэй Жао в поместье «Сяньчжуан». Госпожа Инго-гун нарочно подчеркнула: до выезда за городскую черту он должен ехать верхом, и лишь миновав два ли за стенами города — пересесть в повозку. С тех пор, как Лу Чжо очнулся, прошло уже две недели. Рана его почти затянулась — хоть он и не мог пока мериться силами в поединке, но проехаться верхом ему было совсем не трудно. Когда они отправились в путь, Вэй Жао села в повозку, а Лу Чжо ехал рядом на коне. Поскольку им предстояло выехать из города, они двинулись по самой оживлённой улице столицы. Едва горожане увидели Лу Чжо — юного господина, прекрасного, словно божество, сошедшее с небес, — как тут же собрались вокруг, заслоняя дорогу. Лу Чжо улыбался, с той вежливой отстранённостью, что так шла его высокому положению. «Наследный сын, ваша рана уже зажила?» — кто-то громко крикнул из толпы с искренней заботой. Лу Чжо улыбнулся: «Благодарю за участие — я уже совсем здоров!» «А куда же вы держите путь, наследный сын?» — оживились горожане, обрадованные его приветливостью, и тут же задали следующий вопрос. Его улыбка стала чуть теплее. Он взглянул на повозку и ответил с лёгкой нежностью в голосе: «Сопровождаю супругу — едем навестить её родных за городом». Зрители в толпе, увидев эту нежную, почти влюблённую улыбку на лице наследного сына Инго-гун, невольно дружно втянули воздух! «Он так улыбается… Значит, четвёртая барышня Вэй ему по-настоящему по душе!» — шептались люди. — «Видать, «исцеляющая свадьба» оказалась и правда счастливой!» Внутри повозки Вэй Жао тайком наблюдала за реакцией толпы, а потом перевела взгляд на Лу Чжо, гордо восседавшего на коне. И не смогла сдержать лёгкой улыбки. Предметом гордости мужчин всегда было то, что рядом с ними оказывается красавица. А сегодня она вывела своего жениха — прекрасного, как божество, — на всеобщее обозрение. И, конечно же, получила свою долю восхищения и завистливых взглядов. Честь семьи — спасена, гордость — удовлетворена.