Глава 33 — Глава 33.

**Глава 33.** Прибыло всё семейство хоу Пинси: сам хоу с супругой, их наследник Ци Бовэй с женой и дочерью, а также второй сын хоу, Ци Чжункай. Ситуация могла бы оказаться неловкой — ведь на празднике Дуаньу, госпожа Пинси публично унизила Вэй Жао, пытаясь вручить ей свой браслет, а при этом присутствовала и госпожа Инго-гун. Однако обе дамы были воспитаны в лучших традициях знатных домов. Ни госпожа Пинси, ни госпожа Инго-гун даже виду не подали, будто между ними ничего и не происходило. Более того, госпожа Пинси даже улыбнулась и с теплотой похвалила Вэй Жао. Та ответила с достоинством и изящной учтивостью, как и подобает истинно благородной девушке. Только Ци Чжункай бросил на Вэй Жао долгий, сложный взгляд — полный невысказанных мыслей. Вэй Жао едва заметно кивнула в ответ и тут же с серьёзным личиком встала рядом с госпожой Инго-гун, будто больше ничего и не замечая вокруг. Хэ Вэйюй молча перевела взгляд с одного на другого, потом тихо подхватила руку своей тётки, госпожи Хэ, как бы давая понять, что всё видит — но хранит молчание. После того как все повидались с Лу Чжо, гости разделились на три группы: Инго-гун увёл с собой мужчин, его супруга — дам, а Ци Чжункай остался. Их с Лу Чжо связывали особые узы — глубже, чем простая дружба или родство. Лу Чжо по-прежнему лежал на боку. Ци Чжункай отослал А Гуя, придвинул стул и уселся прямо напротив Лу Чжо. Но даже сидя, он всё равно возвышался над лежащим другом — так, что их глаза оказались на совершенно разных уровнях. Лу Чжо взглянул на него: лицо Ци Чжункая было ни весёлым, ни грустным— какая-то мучительная гримаса, полная мучительно-невысказанных чувств. Тогда Лу Чжо просто закрыл глаза, сделав вид, что заснул. Долгое время стояла тишина.. Вдруг Ци Чжункай тяжело вздохнул — так глубоко, что тёплое дыхание ударило прямо в лицо Лу Чжо. Тот даже мысленно фыркнул: «Ну конечно, рисовая каша с имбирём и лепёшки с луком…» «Отодвинься,» — резко бросил Лу Чжо, не открывая глаз. Ци Чжункай был ошеломлён. Он пришёл с самыми добрыми намерениями — проведать раненого друга, поддержать его, побыть рядом… А первые слова, которые тот изрёк, оказались вот такими! Ци Чжункай нарочно не двинулся с места и уставился на Лу Чжо: «Ты вообще человек?! Пока ты был без сознания, я мучился так, что ни есть, ни спать не мог! Услышал, что ты очнулся — и рванул сюда чуть свет! А ты ещё и от меня шарахаешься? Что, я тебе ширму загораживаю?» Лу Чжо глубоко вдохнул — а потом, сдерживая брезгливую гримасу, процедил: «От тебя луком несёт». Ци Чжункай застыл, не находя слов.. Ладно, за завтраком он и вправду уплетал лепёшки с зелёным луком, макая в острый соус. На душе было тяжело, и только острое хоть как-то пробивало на аппетит. Зная, как Лу Чжо брезглив и разборчив во всём, Ци Чжункай всё же отодвинулся в сторону, устроился поудобнее — но продолжал смотреть на друга тем же сложным, тревожным взглядом. «Говори прямо, если есть что-то на уме,» — не выдержал Лу Чжо. Ци Чжункай перевёл глаза на измождённое лицо друга — и в груди у него закипело: и жалость, и злость, и бессильная досада. «Сколько раз я тебе твердил по дороге домой: не лезь напролом, не геройствуй! А ты, как всегда, в одно ухо влетело — в другое вылетело! Ну и что? Получил? Теперь лежишь, будто мёртвый, заставил старшую госпожу и всех в доме изводиться от тревоги! Да ещё и такой прекрасный брак с шестой барышней Се профукал!» Последние слова он буквально прошипел сквозь стиснутые зубы, так, что даже воздух задрожал от обиды. Лу Чжо бросил на него ленивый, но пронзительный взгляд: «Ты сокрушаешься о том, что моя свадьба с домом Се сорвалась… или злишься, что я женился на той, кого хотел ты?» Он прекрасно помнил: перед самым походом Ци Чжункай бегал к Вэй Жао, пытался за ней ухаживать — и получил решительный отказ. Лу Чжо даже мысленно фыркнул: он тогда готов был даже доспехи облизать, на которые накапал сок с арбуза, который она ему вручила! И Лу Чжо без труда мог представить, каким получился бы Ци Чжункай в роли мужа Вэй Жао: избалованная, властная жена вертела бы им, как хотела, а он бы радостно вилял хвостом, будучи самым счастливым «рабом своей госпожи» на свете. На этот колкий выпад Ци Чжункай лишь почесал нос, потом уставился на друга с вызовом: «Я просто не понимаю: с чего вдруг старшая госпожа рванула прямо в дом бо Чэнъань просить её руки? Ведь ты же терпеть не мог четвёртую барышню Вэй!» Хотя Лу Чжо никогда вслух не говорил ничего дурного о Вэй Жао, Ци Чжункай всё равно чувствовал: его друг к ней равнодушен — если не хуже. Лу Чжо всегда был образцом воспитания— как бы он ни относился к человеку в душе, внешне оставался безупречно учтивым благородным мужем. Когда они служили вместе на границе, бывало, заходили в ближайший городок за вином или отправлялись на охоту в горы — и не раз сталкивались с девушками: иногда прогуливалась по улочке изящная барышня из богатого дома, а порой мимо пробегала простая деревенская девчонка в грубой одежде. Но с кем бы ни сталкивался Лу Чжо — он всегда был обходителен, мягок, с той особой учтивостью, что так легко покоряет женские сердца. Не один десяток девушек носил в памяти его тёплую улыбку и нежный взгляд. Но только с четвёртой барышней Вэй он таким не был…Лишь в присутствии Вэй Жао на лице Лу Чжо не появлялось и тени улыбки. Теперь же, сделав голос чуть тише, он спокойно пояснил: «Она же тебе пришлась по душе — вот и старшая госпожа точно так же её оценила. Именно поэтому и выбрала Вэй Жао мне в жёны — чтобы исцелить меня, принести удачу. Раньше я слышал кое-какие пересуды о ней и, признаться, питал предубеждение. Но теперь мы муж и жена,она спасла мне жизнь… Так что я намерен отныне относиться к ней с должным уважением и заботой. Будем жить как любящие супруги». Ци Чжункай вытаращился на него: «Любящие супруги?!» Лу Чжо тут же стёр с лица лёгкую усмешку и серьёзно произнёс: «Брат Ци.. Она теперь моя законная жена — венчанная перед небом и землёй. Прошу тебя, оставь прежние мысли. Мы с тобой братья, прошедшие сквозь огонь и смерть на поле брани — неужели из-за одной женщины станем чужими?» Услышав это, Ци Чжункай вспыхнул от возмущения: «Да разве я такой человек?! Книг я, может, и читал меньше тебя, но правило «жена друга — святыня» знаю лучше любого книжника! Можешь быть спокоен: с этого дня она для меня — только младшая невестка. Если хоть тень недостойной мысли коснётся моего сердца… пусть небеса поразят меня громом и молнией, пусть..» «…больше не дадут есть лук?» — перебил его Лу Чжо с лукавой ухмылкой. Ци Чжункай чуть не лопнул от злости! Лу Чжо, однако, лишь рассмеялся: «Ладно, братец, мы же с тобой — родные души. Зачем такие страшные клятвы? Я и так тебе верю». Ци Чжункай фыркнул, но тут же нахмурился, вспомнив, как его мать относится к четвёртой барышне. Он наклонился ближе и предупредил: «Относись к ней по-доброму. Она вовсе не такая, какой её рисуют. Всё это — зависть. Одни сварливые тётки злятся, что её мать, выйдя замуж во второй раз, сумела попасть во дворец и стать наложницей самого императора. Другие — юные барышни — просто до зубовного скрежета завидуют её красоте. Раз лицом не могут сравниться, так хоть репутацию стараются в грязь втоптать». Лу Чжо кивнул — он и сам всё понимал. Он никогда не считал Вэй Жао бесчестной девушкой, готовой пойти на всё ради выгодной партии. Иначе во время их двух встреч на горе Юньушань она бы могла ухватиться за шанс: достаточно было бы хоть немного кокетства, намёка — и он, быть может, ответил бы взаимностью. Но она лишь холодно держала дистанцию, будто он для неё — никто. Просто он считал: раз Вэй Жао — благородная девушка из дома бо, ей не пристало вести себя столь дерзко. Кто из знатных барышень станет в метель шататься одна в горах, отправившись на охоту? Кто посмеет при свете дня снимать чулки и плескаться босыми ногами в ручье? Её репутацию и так целенаправленно очерняли — значит, ей следовало бы беречь своё имя ещё тщательнее, держать себя безупречно, а не бросаться в другую крайность, будто нарочно желая окончательно всё испортить. Если человек сознательно совершает то, что вызовет осуждение, — это не смелость, а неуважение к себе. И вот еще что.. С одной стороны — она ведёт себя как хочет, без оглядки на приличия; с другой — перед знатными дамами изображает скромницу, надеясь обмануть их и выдать себя за идеальную невесту для выгодной партии. Такое поведение — не просто лицемерие, а высокомерие, рождённое самонадеянностью. Да и глупых среди знатных матрон нет: разве их проведёшь парой театральных выходок? Если бы не вся эта странная случайность, случившаяся с ними — с таким поведением Вэй Жао вряд ли вообще когда-нибудь удалось бы вступить в семью высокого рода.. ******* Семейство Ци уехало — и тут же прибыла новая волна гостей. С самого утра до позднего вечера особняк Инго-гуна не знал покоя: гости шли нескончаемым потоком. Даже сам император Юаньцзя прислал главного евнуха Чжэн Гуна, чтобы лично уточнить состояние Лу Чжо. Весть о том, что Лу Чжо пришёл в себя, быстро разнеслась по всей столице.. В доме бо Чэнъань бабушка Вэй с повеселевшим сердцем зажгла перед буддийской статуей три благовонные палочки. «Слава Небу, Лу Чжо очнулся!» — думала она, складывая ладони в молитве. — «Значит, внученька прошла первое испытание». Теперь она лишь молила об одном: пусть Лу Чжо сумеет по достоинству оценить её внучку, и не будет жить с ней просто «по договору», отсчитывая те условные пять лет, как будто это сделка, а не брак. Хотя… если уж сердце его совсем не лежит к Жао, не стоит насильно удерживать его. Ведь, как говорится: «Силком сорванный арбуз сладким не бывает». ***强扭的瓜不甜 - «Насильно сорванный плод несладок». «Насильно мил не будешь»*** По крайней мере сейчас всякие злые языки больше не смогут в чём-то упрекать её внучку — им останется лишь завидовать и злиться.. Среди этих «злых языков» особо выделялись язычки госпожи Го и её дочери Вэй Чань. Вэй Чань завидовала больше всех тех барышень, что мечтали выйти за Лу Чжо. Её буквально душила злоба: ведь именно её двоюродная сестра Вэй Жао стала женой Лу Чжо! Но если так подумать.. Если госпожа Инго-гун выбрала Жао, значит, она признала и род бо Чэнъань достойным, и его безупречную репутацию. И если бы не Вэй Жао, этот шанс непременно достался бы ей — Вэй Чань! Хуже всего было то, что теперь Вэй Жао оказалась вся в почёте и славе, а она, Вэй Чань, которую та обошла, превратилась в посмешище среди столичных барышень! С тех пор как Вэй Чань узнала, что Лу Чжо очнулся, она перестала есть — запершись в своей комнате, то била кулаками по кровати, то швыряла подушки, не в силах выплеснуть накопившуюся злобу и обиду. Мать, госпожа Го, старалась утешить дочь: «Не злись, Чаньчань. И завидовать тут нечему. Госпожа Инго-гун выбрала Вэй Жао лишь потому, что все прочие барышни отказались выходить за Лу Чжо — никто не хотел рисковать и становиться вдовой! Ей просто не из кого было выбирать, вот и взяла что осталось, какой-то мусор под ногами… А теперь, когда Лу Чжо выздоровеет и снова станет тем самым желанным наследником, о котором мечтали все девицы столицы, разве дом Инго-гуна станет терпеть рядом с ним такую ничтожную особу, как Вэй Жао? Рано или поздно найдут повод от неё избавиться. Такова уж судьба тех, кто занимает место, которому не соответствует!» Услышав это, Вэй Чань немного успокоилась. Но тут же перед её глазами возник образ Вэй Жао — с её лукавыми, словно у лисицы, глазами и томной улыбкой — и тревога вновь сжала сердце: «А если она соблазнит его? Ведь Лу Чжо — мужчина, а она так красива… Разве не говорят, что мать самого Лу Чжо из простой семьи? Говорят, только благодаря своей внешности она и сумела попасть в дом Инго-гун!» Госпожа Го усмехнулась: «Мать Лу Чжо, конечно, красавица, но при этом — тихая, скромная и благонравная. А Вэй Жао разве такова? Пускай она даже сумеет на время очаровать Лу Чжо своей внешностью — долго это не продлится. Пройдёт время, она снова пустится во все тяжкие, наделает глупостей, начнёт бегать туда сюда, и рано или поздно Лу Чжо от неё отвернётся. А ты, моя Чаньчань... В этом году, дочка, я подберу тебе достойную партию. Пусть она будет не столь блистательна, как семья Инго-гун, но обеспечит тебе почёт и спокойствие на всю жизнь». Вэй Чань тихо вздохнула.. Она ни за что не хотела выйти замуж хуже, чем Вэй Жао. ******* Улица Цинпин, особняк рода Се. Служанка, принесшая последние новости, тихо откланялась. Госпожа Ян и её муж, третий господин Се, сидели рядом на ложе — оба мрачные, с лицами темнее грозовых туч. Долгое молчание прервала госпожа Ян — она в отчаянии хлопнула себя ладонью по щеке: «Всё моя вина! Всё из-за меня! Если бы я тогда набралась смелости и согласилась на предложение тёти! Сейчас бы именно наша дочь была женой наследника Инго-гун! И именно Хуалоу пользовалась бы благодарностью всего рода Лу!» Господин Се взглянул на покрасневшее лицо жены и тяжело вздохнул: «Не вини себя. Соглашаться на «Исцеляющую свадьбу» — это всё равно что ставить на карту судьбу человека. Хуалоу — наша младшая, самая любимая дочь. Даже если бы ты решилась, я всё равно не позволил бы рисковать её счастьем ради такой авантюры. Что было, то было. Значит, это судьба — у Хуалоу и Лу Чжо не было предначертания. Поплачься мне, если хочешь, но ни словом не обмолвись об этом перед Хуалоу, не тревожь ей душу понапрасну». Но слёзы уже катились по щекам госпожи Ян. Ведь речь шла не о каком-то там обычном юноше, а о самом Лу Чжо! Наследник титула Инго-гун, будущий главнокомандующий элитной армией «Божественная мощь», любимец императора и всей Поднебесной! Да по всей империи не сыскать второго такого жениха — по знатности рода, красоте лица и силе духа он превосходит всех без исключения! «Что же теперь будет с нашей Хуалоу?» — в отчаянии воскликнула госпожа Ян. — «Пускай она и обязана соблюдать траур всего год, но мы с тобой, как родители, должны носить траур три года. А пока мы в трауре, как можно устраивать ей свадьбу? Если всё отложится до конца нашего траура — к тому времени Хуалоу исполнится девятнадцать! Кто станет брать в жёны девушку такого возраста?! Все лучшие партии упустим!» Даже если бы она не жалела о своём решении, сейчас перед ней вставали новые тревоги. Ведь весь престиж рода Се, вся их репутация «благородного учёного дома», держались исключительно на авторитете старого тайфу. А теперь, когда его не стало, в доме Се самый высокий чин — всего лишь пятый ранг: младший советник из Министерства наказаний. Да и то… все трое сыновей подали прошения об отставке из-за траура. Кто знает, каким будет чиновничий двор через три года? Чем больше думала об этом госпожа Ян, тем сильнее терзалась сожалением. Господин Се, чувствуя, как раздражение подступает к горлу, потер пальцами лоб и молча вышел — отправился караулить гроб отца в зал предков. Со смерти старого тайфу Се не прошло еще и недели — похороны пока не состоялись. Госпожа Ян боялась идти к дочери, Се Хуалоу, и велела даже слугам молчать о том, что Лу Чжо очнулся. Но событие было слишком громким — да ещё и напрямую касалось их дома. Хуалоу сразу почувствовала перемены: в поведении служанок, в перешёптываниях за её спиной, в том, как все вдруг стали избегать определённых тем. Отправив одну из горничных навести справки, она узнала всё в считанные минуты. Се Хуалоу никогда не видела Лу Чжо, но слышала о нём столько восхищённых рассказов, что их хватило бы на целую корзину: говорили, что он прекрасен, как Пань Ань из древности; что в седле и с луком ему нет равных; что в бою он — гроза врагов, а в управлении войском — мудрее самого Сунь-цзы. Стать,пускай даже вдовой, такого мужчины, было бы для неё честью.. Но увы — родные даже не спросили её мнения, сами расторгнув помолвку. Се Хуалоу не могла ничего сказать, ведь она должна была соблюдать траур по деду — она не могла в такое время упрашивать, чтобы её выдали замуж. А теперь Лу Чжо очнулся… Но этот пробуждённый герой уже навсегда стал чужим и больше не имел к ней никакого отношения..