Глава 30 — Глава 30.

**Глава 30.** Тело Лу Чжо было полностью лишено всех сил, будто все кости вынули, оставив лишь оболочку из кожи и сухожилий. Ему казалось, что он провёл в забытье целую вечность, во тьме которого его сознание было подобно застоявшейся воде. Порой издалека доносились голоса — но он не мог разобрать ни слов, ни смысла; они таяли, как туман на рассвете, и снова наступала тишина, густая и бездонная. А теперь, открыв глаза и увидев слабый отсвет света, он вдруг вспомнил кто он.. Вспомнил, как пал на поле боя, пронзённый стрелой. Вспомнил, как вернулся домой… Но это точно была не его постель. На его ложе никогда не бывало такого яркого, пьянящего, почти вызывающего алого цвета. Лу Чжо попытался перевернуться — но тело словно перестало ему принадлежать. Он не мог даже пальцем пошевелить, не то что сменить позу. Голос тоже не слушался: ни звука не выходило из пересохшего горла, как он ни старался. Сзади, совсем близко, он уловил ровное, спокойное дыхание — глубокое и размеренное. Значит, в этой постели, помимо него, лежал ещё кто-то?.. Он снова уставился на алый свадебный покров, раскинутый на постели. Когда он вернулся в столицу, до назначенной свадьбы оставалось всего полмесяца. Неужели всё это время он провалялся без сознания, а церемония всё равно состоялась — без его ведома, без его согласия, но по воле семьи? Другого объяснения у Лу Чжо не было. Тело его по-прежнему было бессильно, но разум с каждой минутой становился всё яснее, будто туман над рекой, наконец, начал рассеиваться. Значит, человек за его спиной — его новоиспечённая жена, шестая девушка рода Се, чьё девичье имя было Хуалоу? Лу Чжо почувствовал прилив острого стыда. Так ввести в дом невесту — без жениха, без полных обрядов, в комнату, где лежит полумёртвый… Это не свадьба, а позор. И для неё — наверняка невыносимое унижение. Хотя он почти ничего не чувствовал, тело всё же подавало знаки: настойчивая, ноющая потребность начала мучить его всё сильнее. В знатных домах поблизости всегда есть особая комната для нужды, иногда это просто маленький отдельный закуток за ширмой или в смежной комнате. Он снова попытался найти в себе силы. Попытался пошевелить пальцами. Но даже такое крошечное движение далось с невероятным трудом. Наконец, указательный палец правой руки дрогнул и слабо упёрся в мягкий шёлк постельного белья. Тогда Лу Чжо медленно перевёл взгляд к внутреннему краю кровати — к той самой доске, что служила спинкой ложа. Пальцы его были недалеко от внутренней спинки кровати — всего в нескольких цунях.. ******* Вэй Жао разбудил едва уловимый, ритмичный стук — будто кто-то тихонько постукивал по дереву. Звук доносился сзади, из-под самого одеяла, такой слабый, что мог показаться игрой воображения. Даже у Вэй Жао, что не раз сталкивалась лицом к лицу со смертью, волосы на затылке встали дыбом. К счастью, в комнате всё ещё горели лампы, а яркие свадебные алые ткани — покрывала, занавеси, ленты — наполняли всё вокруг жизнью, отгоняя ту зловещую, могильную ауру, что обычно ползёт со всех щелей по ночам. Она не шелохнулась — притворилась спящей, но напрягла слух. И тут же, помимо стука, уловила ещё кое-что: хриплое, прерывистое дыхание — будто кто-то с трудом разевал рот, пытаясь вдохнуть. Этот звук напугал её сильнее любого стука. Вэй Жао резко вскочила с постели. Едва её босые ступни коснулись пола, она мгновенно встала в боевую стойку и обернулась — готовая к встрече с врагом. Но на кровати, кроме Лу Чжо, лежавшего к ней спиной, никого не было. Ни теней, ни призраков, ни «нечисти» — только он, неподвижный, тихий, окутанный алыми свадебными тканями. Сердце колотилось так, будто она только что промчалась галопом три круга, дыхание сбилось, горло пересохло. Лу Чжо не мог её видеть, но слышал всё: резкий вдох, шорох ткани, дрожь в её шагах. Он даже подумал, что она сейчас закричит или выбежит из комнаты — как это сделала бы любая обычная девушка, встретившись ночью с чем-то непонятным. Но шаги вдруг замерли. Она осталась. Смотрит? Изучает? Он снова постучал — три раза, чётко, чтобы его услышали. Вэй Жао наконец заметила руку, едва выглядывавшую из-под одеяла. Но что это была за рука… Пальцы длинные, изящные, но мертвенно-бледные, иссохшие до костей — будто их надолго вымочили в воде, и плоть стала хрупкой, как на птичьей лапе. «Наследник Лу… вы очнулись?» — тихо спросила она, медленно приближаясь к кровати и наклоняясь, чтобы разглядеть его лицо. И правда — глаза его были открыты. Единственное, что не изменилось за эти дни — длинные чёрные ресницы, густые и ровные, как прежде. Даже волосы — раньше блестевшие, как шёлк, — за время болезни стали тусклыми, сухими, будто высохшая солома. Лу Чжо не мог видеть её лица, но слышал голос — мягкий, чуть знакомый, хотя, возможно, просто все девичьи голоса звучали в его ушах одинаково: нежно и томно. Он ждал, что она сейчас сядет на кровать, поможет ему перевернуться, позовёт слуг… Но вместо этого она вдруг резко отпрянула — и, сорвавшись с места, радостно закричала: «Наследник очнулся! Очнулся!» — и побежала звать помощь, будто у неё за спиной выросли крылья. Лу Чжо нахмурился, но не мог вымолвить ни слова — только терпел, сжимая зубы от бессилия. Первой ворвалась мамка Мао. Увидев, что наследник и вправду открыл глаза, она мгновенно пришла в себя: первым делом хотела послать служанку бежать к Инго-гуну и старшей госпоже, а заодно оповестить все ветви рода Лу; вторым — отправить за императорским лекарем, что уже несколько дней жил в гостевых покоях усадьбы, дожидаясь чуда. Но всё это Вэй Жао уже распорядилась сделать через своих служанок : «Бегите к старшей госпоже, зовите лекаря, стучите в каждые двери!» Мамка Мао смотрела на Лу Чжо и не могла сдержать слёз — радость, страх, смятение и облегчение переплелись в её взгляде. Но придя в себя после первого волнения, она вспомнила о самом важном. Рыдая от счастья, она аккуратно помогла Лу Чжо перевернуться на бок лицом ко входу: «Старший внук, вы наконец-то очнулись!» — голос её дрожал. — «Целых одиннадцать дней вы не приходили в себя… Не волнуйтесь, императорский лекарь уже в пути!» Лу Чжо даже не взглянул на девушку, стоявшую за спиной мамки Мяо, а устремил взгляд на саму мамку, отчаянно шевеля губами. Мамка Мао, заметив его усилия, склонилась ближе, чуть повернув голову, чтобы лучше услышать. Лу Чжо прохрипел одно имя: «А Гуй…» Это был его личный слуга, тот самый, что с детства ходил за ним, знал все его привычки и никогда не подводил. Мамка Мао сразу всё поняла — и мягко, с материнской заботой, сказала: «Господин хочет облегчиться? Но раны на спине ещё слишком свежи, вы не можете двигаться. Позвольте мне принести всё нужное…» «А Гуй!» — резко перебил он. Голос его стал чуть громче, а взгляд — острым, как клинок. Лицо мамки Мао вспыхнуло — она смутилась до корней седых волос. Господи, как же она не подумала! Наследник Лу Чжо — человек невероятной благородной чистоты и гордости. Пока он спал без сознания, можно было делать что угодно — но теперь, когда он в сознании, как он может допустить, чтобы какая-то старая служанка, помогала ему в столь щепетильном деле? «Да-да, конечно!» — заторопилась она. — «Я сейчас же позову А Гуя!» И, совершенно забыв о присутствии молодой супруги в комнате, поспешно выскочила за дверь. Как только мамка Мао исчезла, перед глазами Лу Чжо открылась вся комната — и возникла фигура в алой одежде. Его взгляд медленно поднялся по струящейся ткани, по изящным линиям тела— и остановился на её лице. Перед ним стояла красавица с распущенными волосами, чёрными, как ночь, плавно ниспадающими на плечи. Ни тени макияжа на ней не было, ни малейшего украшения — его взгляду предстала только естественная, почти прозрачная белизна кожи, тонкие изогнутые брови, глаза чёткие и глубокие, как у феникса, и губы — маленькие, пухлые, будто сочные налитые вишенки, готовые лопнуть от одного взгляда. Она смотрела на него — и в её взгляде читалась лёгкая тревога. Но Лу Чжо не узнал Вэй Жао.. Он видел Вэй Жао всего трижды. Дважды она была в мужском платье — так ловко переодета, что и не усомнишься. А в тот раз на императорском пиру, когда она явилась в женском наряде, она нарочно нарисовала себе лицо кроткое и невинное — сильно отличающееся от её настоящего лица. И причёска.. Причёска для женщины — половина её образа. Одна и та же девушка может стать то холодной красавицей, то скромной серой мышкой — в зависимости от того, как уложены её волосы. А если волосы распущены, особенно если лицо не сильно примелькавшееся, узнать кого-то почти невозможно.. К тому же Лу Чжо только что вырвался из одиннадцатидневной тьмы. Голова ещё не соображала, память была словно подёрнута дымом. И главное — он уже твёрдо решил про себя: лежащая рядом девушка — это его невеста, шестая девушка рода Се, Хуалоу. Не в силах выговорить ни слова, он лишь с трудом кивнул ей — своей «жене» — в знак приветствия. Вэй Жао тут же почувствовала: он не узнал её. Она уже открыла рот, чтобы объяснить — про свадьбу-«чунси», про то, что она вовсе не Се Хуалоу… Но в этот миг в опочивальню вбежала Люй Я, запыхавшаяся и взволнованная: «Госпожа! А Гуй уже идёт! Быстрее соберите волосы — вас же увидят!» Теперь, когда уже и А Гуй подоспел, вслед за ним наверняка хлынет поток гостей: Инго-гун, старшая госпожа, тётки и братья — все примчатся сюда, едва услышав, что наследник очнулся. Если в такой важный момент новобрачная окажется растрёпанной и неприбранной, это будет ужасно неприлично. Вэй Жао сразу поняла — и стремительно скользнула в западную боковую комнату. Люй Я тут же приказала Битяо остаться в главной опочивальне, а сама схватила ларец с гребнями, зеркалом и шпильками и поспешила за госпожой. Пока Вэй Жао переодевалась, из восточной комнаты донёслось громкое, истерическое рыдание — без сомнения, это был А Гуй, упавший на колени у ложа своего господина. Вэй Жао взглянула на Люй Я, занятую у зеркала, и мельком подумала: *«Если бы со мной что-то случилось… наверное, она плакала бы ещё громче».* Через полчаса Вэй Жао вышла из западной комнаты. На ней было простое домашнее платье, волосы уложены в скромный, но благопристойный узел — в такие минуты пышность была бы неуместной, даже неприличной. А Гуй уже закончил ухаживать за наследником и, по распоряжению мамки Мао, был вежливо отправлен восвояси: всё-таки это супружеские покои, и слуге, особенно мужчине, не пристало здесь задерживаться. Вэй Жао даже не успела подойти к ложу Лу Чжо, как в брачные покои ворвались Инго-гун с супругой и вся их свита. Она тут же бросилась навстречу — кланяться, приветствовать, соблюдать все положенные ритуалы. Но никто не обратил на неё внимания. Ни Инго-гун с супругой, ни младший двоюродный брат Лу Чжо, Лу Чэ.. Глаза всех были устремлены только на Лу Чжо. У каждого сердце билось в одном порыве: скорее увидеть, убедиться, прикоснуться — жив ли, очнулся ли их наследник, их опора, их надежда?.. Вэй Жао всё понимала — поэтому молча отступила в самый конец комнаты, уступив место у постели Лу Чжо всем родным и императорскому лекарю, что уже давно дежурил в доме. Все, как сговорившись, устремили свои взгляды, полные надежд, на лекаря. Особо смотреть было не на что: рана у Лу Чжо была одна, но глубокая —на спине. И за время одиннадцатидневного забытья она истощила его донельзя. Из-за беспамятства он не мог принимать пищу — лишь редкие капли лечебного бульона вливали ему в горло, и этого едва хватало, чтобы удержать душу в теле. От недостатка сил рана начала гноиться, выздоровление замедлилось, и всё катилось к худшему исходу. Но теперь, когда он очнулся, положение изменится. Лекарь спокойно проверил пульс, осмотрел зрачки и рану, затем кивнул с облегчением: «Главное — чтобы он больше не терял сознание. Теперь, если будет принимать пищу и лекарства в полной мере, рана начнёт затягиваться, а истощённый организм — постепенно восстанавливаться». Он поднялся и добавил, уже обращаясь к прислуге: «Сейчас запишу рецепт лечебного отвара. Наследник слишком долго не ел — кормить его нужно будет понемногу, но часто. Сначала — по ложке, потом чуть больше. Ни в коем случае не перекармливать». Успокоив родных Лу, императорский лекарь поклонился и вышел. Лу Чжо с трудом проглотил несколько глотков воды, но голос так и не вернулся — он по-прежнему лежал, широко раскрыв глаза, безмолвный, как рыба на берегу. Медленно, с болью, он обвёл взглядом лица окружающих: все они осунулись, под глазами лежали тени, а в глазах стояли краснота или слёзы, готовые вот-вот упасть. Даже его дед, суровый и непоколебимый Инго-гун, с глазами, обычно острыми, как клинки, теперь стоял с покрасневшими веками, с трудом сдерживая дрожь в голосе. Лу Чжо слабо улыбнулся, как-бы беззвучно сообщив семье: *«Вот он я. Со мной всё в порядке..»* Больше всех обрадовалась его мать, госпожа Хэ. Она плакала громче всех — слёзы катились по щекам, как весенний дождь по черепице, неся с собой облегчение, освобождая от всех мрачных мыслей, что накопились за эти одиннадцать мучительных дней. Госпожа Инго-гун окинула взглядом комнату и за ширмой заметила Вэй Жао. Новобрачная стояла тихо, без малейшей обиды на лице — скромная, спокойная. Их глаза встретились, и девушка даже слегка улыбнулась — мягко, с пониманием. Первый порыв радости уже прошёл, и старшая госпожа взяла себя в руки. Вспомнив, что это всё же свадебные покои молодожёнов, она осторожно, но твёрдо предложила мужу и остальным возвращаться в свои комнаты. «Всё это можно обсудить и завтра,» — сказала она. — «Пусть молодые хоть немного отдохнут». Вскоре у постели остались только она сама и госпожа Хэ — мать Лу Чжо. Одна сидела рядом с сыном, другая стояла, утирая слёзы платком. И тут вдруг старшая госпожа вспомнила четвёртое условие, которое при заключении свадьбы поставила старая госпожа Вэй. Она мягко обратилась к Вэй Жао: «Внучка, проводи, пожалуйста, матушку в боковую комнату, помоги ей умыться». Вэй Жао заботливо подхватила под руку свекровь и вывела её в боковую комнату. За ними последовали и мамка Мао, и Битяо, и Люй Я, оставив в спальне только бабушку и внука. Госпожа Инго-гун наклонилась к Лу Чжо и нежно погладила его измождённое лицо — скулы стали острыми, кожа сухой, будто бумага.. «Шоучэн,» — тихо сказала она, — «целых восемь дней ты лежал без движения, ни один лекарь не знал, что делать… Я совсем уже отчаялась. Осталась лишь одна надежда — попросить род Се о «чунси», исцеляющей свадьбе. Я думала уговорить их, чтобы шестая девушка вошла в наш дом пораньше, вдруг счастье свадьбы отвело бы беду…» Лу Чжо слабо кивнул. Он и так уже всё понял. Но лицо бабушки вдруг омрачилось лёгкой, горькой усмешкой: «Только судьба, видно, решила иначе. Мне искренне нравится шестая девушка Се, и я думала — вам с ней суждено быть вместе, как паре, соединённой самим Небом… Но как раз накануне дня, когда я собиралась отправиться к семье Се, пришло известие: старый тайфу Се завершил свой долгий жизненный путь. Ушёл в вечность…» Лу Чжо с изумлением посмотрел на бабушку. Если старый тайфу Се умер, то как вообще могла состояться свадьба-«чунси»? Неужели его новая жена… ради него пошла на такое? Ему же теперь за всю жизнь с ней не рассчитаться! Госпожа Инго-гун крепко сжала его измождённую руку и продолжила: «Род Се прямо сказал: при жизни тайфу больше всего любил шестую внучку, и теперь, едва закрыв глаза деду, выдавать её замуж — значит оскорбить его память. Это было бы вопиющим нарушением всех традиций почитания предков. Мы, конечно, поняли их решение и утром того же дня сами разорвали помолвку». «А уже к полудню,» — голос её стал твёрже, но в нём неожиданно звучала нежность, — «я с твоим дедом отправились в усадьбу бо Чэнъань — к четвёртой девушке Вэй, Вэй Жао. Почему именно она? Потому что я не хотела, чтобы ты, мой внук, хоть в чём-то чувствовал себя униженным. Жао даже прекраснее шестой девушки Се — и лицом, и фигурой… А уж душа её…» Она смотрела на Лу Чжо и, перечисляя достоинства новобрачной, подбирала слова так, чтобы он понял: эта девушка — не жалкая замена, а дар небес. Особо подчеркнула госпожаИнго-гун и то, что тронуло её больше всего — великодушие Вэй Жао. Ведь ещё до свадьбы та поставила два условия: если «чунси» не сработает и Лу Чжо умрёт, она не станет брать ни единой монетки из свадебного выкупа, и даже готова будет провести в доме Лу пять лет вдовой, соблюдая траур. Герцогиня Инь говорила всё это не от того, что радовалась, будто их род «сделал удачную сделку», и не от злорадства, что они «получили выгоду». Нет — она хотела, чтобы её внук понял: Вэй Жао — не какая-нибудь отчаявшаяся попрошайка, а девушка редкой душевной щедрости. И чтобы он, наслышанный о её слишком разнузданном нраве и прошлых скандалах, не посмел оттолкнуть её, не посмел отказать в праве быть его настоящей женой. Лу Чжо слушал молча, без тени выражения на лице. Тело его было слабо, но разум — чист и остр, как лезвие после заточки. Он знал, что мать Вэй Жао, ныне наложница Ли, и её муж, второй сын рода Вэй, были когда-то неразлучной парой. Но после смерти мужа эта самая «благородная» женщина не выдержала и вдовствовала лишь три года — а потом вновь выскочила замуж. А он и Вэй Жао? Между ними — не то что любви, даже симпатии не было. Лишь лёгкая неприязнь, родившаяся после нескольких встреч. Вэй Жао — девушка своевольная, гордая, почти дикая. Она охотилась на зверей, бегала по лесам, не считаясь ни с какими приличиями. Неужели такая вдруг решила отдать себя в жёны полумёртвому мужчине из жалости? Из благодарности за то, что он «служил империи»? Лу Чжо слушал бабушку и не верил. Ни единому слову. Эта свадьба-«чунси» явно должна была принести Вэй Жао выгоду. Во-первых, те два условия, что она выдвинула, — особенно готовность остаться вдовой на пять лет, — значительно смягчали её репутацию. Иначе, как бы она ни поступила — согласись она с радостью или, напротив, откажись от предложения, — слухи бы только усилились, а её имя окончательно было погублено. Конечно, предложение брака от такого рода, как Лу, само по себе ставило Вэй Жао в неловкое положение: отказ — неуважение, согласие — подозрение в расчёте. Поэтому её условия — всего лишь попытка смягчить урон. Но в этом Лу Чжо не видел ничего предосудительного. Молодец, трезво мыслит. Что действительно тревожило его — так это её собственное желание провести в трауре пять лет. Для восстановления чести и славы хватило бы и трёх лет —того срока, который соблюдают все и всегда. Зачем же ей лишние два года? В этом явно крылось что-то большее.. В эту минуту из кухни принесли первую порцию лечебной похлёбки — тонкий слой бульона на дне фарфоровой миски. Госпожа Инго-гун сама взяла ложку и осторожно влила внуку в рот каждую каплю. Именно в этот момент Вэй Жао и госпожа Хэ вернулись в спальню. Госпожа Хэ не отрывала глаз от сына, пока тот глотал бульон, и, переполненная радостью, говорила без умолку — то о том, как страшно ей было эти одиннадцать дней, то о том, что наконец всё позади. Вдруг она вспомнила о Вэй Жао, крепко взяла её за руку и, обращаясь к Лу Чжо, сказала с глубокой благодарностью в голосе: «Шоучэн, ты вернулся к нам только благодаря тому, что Жао принесла в наш дом счастье вместе со свадьбой. Помни, ты теперь должен быть благодарен ей всю жизнь..». Лу Чжо перевёл взгляд на Вэй Жао. Перед двумя старшими родственницами та скромно опустила глаза и тихо произнесла: «Господин Лу Чжо — человек, благословлённый самим Небом. Он очнулся бы и без моего участия.. Это совсем не моя заслуга». Но и госпожа Инго-гун, и госпожа Хэ хором возразили ей, с улыбками и слезами на глазах упорно приписывая всё чудо именно ей — её мужеству, её доброте, её приходу в дом в самый нужный час. Вэй Жао ничего не оставалось, кроме как скромно опустить голову, будто стыдливо краснея от похвал. Лу Чжо, глядя на весь этот спектакль, едва сдержал презрительную усмешку. «Свадьба-чунси возвращает жизнь» — подобные бредни он никогда не принимал всерьёз и не собирался верить в них в будущем. Если он очнулся — значит, его час ещё не пробил. Не Вэй Жао вернула его с того света. Ни ей, ни какой-либо другой девушке, согласившейся ради выгоды войти в дом мёртвого жениха, это точно было не по силам.