Глава 25 — Глава 25

Недели слились в бесконечный поток действия. Я летал по стране, разрезая небо с гулом, от которого дрожали облака и осыпалась штукатурка с разрушенных домов. Моя тень падала на мёртвые города, на лагеря беженцев, на поля, усеянные телами, где вороны кружили, как чёрные запятые на сером холсте. Я находил выживших в подвалах Детройта, где стены покрывала плесень, а воздух был тяжёлым от вони гниющих крыс; в палатках Оклахомы, где песок скрипел под ногами и забивался в глаза; в горах Колорадо, где снег смешивался с пеплом, а ветер нёс запах сосен и смерти. Лекарство работало везде — моя кровь исцеляла раны, выгоняла вирус из лёгких, возвращала силы истощённым телам. Люди тянулись ко мне, их руки дрожали, но не от страха, а от надежды. Я видел их лица — грязные, измождённые, но живые — и думал: это того стоит? Каждый шприц, каждая капля крови — это кусок меня, отданный им. Сколько я смогу раздать, прежде чем останусь пустым? Бесконечно долго. Но крови не хватало. Я резал себя снова и снова, пока руки не покрылись сеткой шрамов — тонких, белых, исчезающих за секунды. Я стоял перед разбитым зеркалом в заброшенной квартире, глядя на своё отражение: глаза красные от усталости, кожа бледная, волосы слиплись от пота и пыли. Впервые в этой жизни я устал. Не физически, а ментально. Моя внешность отражала моё внутреннее состояние. Если бы я захотел, был бы таким же идеальным, как и до этого. Но идеальным в моём мире не верят. Я резал запястья, ладони, даже шею, чувствуя, как кровь течёт, горячая и тяжёлая, но её всё равно было мало для миллионов, а тем более для миллиардов. Я сжимал нож так, что пальцы немели, и думал: это цена? Моя жизнь за их? Или я просто дурак, который верит, что может обмануть судьбу? Я могу многое, но я не могу резать себя 24 часа 7 дней в неделю. Так проходили дни. Я так давно не спал... В одном из бесконечных дней полётов и спасений, в заброшенной лаборатории Канзаса, среди ржавых центрифуг и разбитых компьютеров с треснувшими экранами, я встретил доктора Эллис. Интересная женщина. Похожая, но бесконечно не такая, как я. О ней говорили, как о безумной старухе, потерявшей слишком многих — мужа, сына, дочь. Местные, которые были здесь неподалёку, говорили, что она одной из первых заметила необычный вирус. Она пыталась что-то сделать, увы, её никто не послушал. Впрочем, как и её близкие. Она цеплялась за свою внучку, девочку с тонкими косичками, лежавшую в соседней комнате на продавленном матрасе. Эллис не сдалась. Безумцы с надеждой — мои лучшие союзники. Её седые волосы были собраны в неряшливый пучок, перевязанный куском бечёвки, очки с треснувшим стеклом съезжали на кончик носа, а пальцы, испещрённые морщинами и пятнами от химикатов, двигались с удивительной ловкостью. Она взяла пробирку с моей кровью, нашу вакцину, поднесла к микроскопу — старому, с облупившейся краской, — и замерла, её дыхание сбилось. — Это не просто кровь, — сказала она, её голос был хриплым, как у курильщика с сорокалетним стажем, но в нём звенело возбуждение. — Здесь энергия. Неземная. Я вижу структуры — кристаллы, спирали, — которых не должно быть в человеческом организме. Это как… как звезда, запертая в клетке из плоти. Я могу синтезировать её, но нужны ресурсы. Лаборатории, реактивы, оборудование. И деньги. Много денег. Даже в чёртовом апокалипсисе интернет и деньги не исчезли. Корпорация всё ещё существуют, и доят людей. — Деньги будут, — ответил я, сжимая кулак так, что вены проступили под кожей, как реки на карте. — Я знаю, где их взять. Мне нужно время. — В голове вспыхнули лица: с ухмылками, нефтяные бароны с их жирными пальцами, сжимающими золотые цепи. Они думали, что неприкасаемые. Я докажу обратное. Я не могу ограбить целые компании, там работали обычные люди, которые просто хотели выжить, но ограбить тех кто на самом вверху? С лёгкостью. Недели тянулись, как рваная киноплёнка, кадры которой сливались в серую дымку усталости и крови. Я рассекал небо, оставляя за собой шлейф раскалённого воздуха, от которого трещали сухие ветки и осыпалась пыль с покосившихся крыш. Моя тень скользила по земле — длинная, чёрная, как нож, вонзающийся в сердце мёртвых городов. В Нью-Йорке, где небоскрёбы торчали из земли, как сломанные зубы, я спускался в подвалы, заваленные обломками бетона и ржавыми трубами, из которых сочилась бурая вода, пахнущая железом и гнилью. Там, среди куч мусора — смятых консервных банок, обрывков газет, обугленных детских игрушек — прятались люди, их глаза блестели в темноте, как у зверей, загнанных в угол. В Техасе я шёл по выжженным равнинам, где песок хрустел под ботинками, а ветер нёс запах палёной резины и костей, обглоданных стервятниками. Везде я раздавал лекарство — капли моей крови, собранные в мутные шприцы, которые дрожали в моих руках, пока я вводил их в иссохшие вены. Люди хватались за меня, их пальцы — тонкие, с обломанными ногтями — оставляли грязные следы на моей куртке, а голоса сливались в хриплый шёпот благодарности. Но я видел в их взглядах не только надежду, но и вопрос: сколько ещё? Кровь текла из меня рекой, но река эта мелела. Я стоял в заброшенной церкви где-то в Аризоне, перед треснувшим алтарём, покрытым пылью и птичьим помётом, и резал себя снова. Нож — старый, с рукояткой, обмотанной изолентой, — вгрызался в кожу запястья, оставляя красные полосы, которые тут же бледнели и исчезали. Кровь капала в жестяную миску, звеня, как дождь по ржавой крыше, её металлический блеск отражал тусклый свет, пробивавшийся сквозь разбитые витражи. Я смотрел на своё отражение в луже крови — лицо осунулось, под глазами залегли тени, как угольные разводы, а губы пересохли и потрескались, будто земля в засуху. Я мог бы выглядеть идеально, как раньше, когда камеры ловили каждый мой полёт, каждую улыбку. Но теперь я хотел, чтобы они видели правду: я не бог, не ангел, а просто человек, который рвёт себя на куски ради них. Сколько ещё я смогу дать? Сколько раз смогу поднять нож, прежде чем он останется в моей руке навсегда? Доктор Эллис стала моим якорем в этом хаосе. Она была хорошим человеком. Мы работали в той же лаборатории в Канзасе — тесной комнате с низким потолком, где стены покрывала облупившаяся краска, а пол был усеян осколками стекла и обрывками проводов. Воздух пах химией и ржавчиной, едкий запах щипал глаза, а старый вентилятор в углу гудел, как умирающий зверь, гоняя пыль по кругу. Эллис сидела за столом, склонившись над микроскопом, её пальцы — сухие, с потрескавшейся кожей — двигались с точностью часовщика. Рядом лежали её инструменты: пинцеты с погнутыми кончиками, пробирки с мутными пятнами, шприцы, один из которых был треснут, но всё ещё годен. В углу спала её внучка, Лили, завёрнутая в старое одеяло с выцветшими звёздами — её дыхание было слабым, но ровным, а тонкие косички разметались по матрасу, как чёрные нити на сером холсте. Мы бы могли переехать в лучшее место, но Эллис не хотела оставлять это место. — Ты убиваешь себя, мальчик, — сказала Эллис, не отрываясь от окуляра. Её голос скрипел, как старые петли, но в нём была твёрдость, как у стали, закалённой в огне. — Твоя кровь — чудо, но ты не машина. Даже звёзды гаснут, если их слишком долго жечь. Я сжал кулак, чувствуя, как кожа натянулась на костяшках, и посмотрел на свои руки. Шрамы исчезали, но я помнил каждый разрез — боль, горячую пульсацию, холод, который шёл следом. Она была права. Я не мог резать себя бесконечно. Но остановиться тоже не мог. — Тогда найди способ, — ответил я, мой голос прозвучал глухо, отражаясь от стен, покрытых трещинами, как карта разбитого мира. — Ты сказала, что её можно синтезировать. Докажи. Эллис откинулась на стуле, скрипнувшем под её весом, и сняла очки, протерев их краем застиранной рубашки. Её глаза — серые, с красными прожилками — смотрели на меня с усталой смесью любопытства и упрямства. — Я могу, — сказала она, постучав ногтем по столу, оставив на дереве тонкую царапину. — Но нам нужно больше, чем эта рухлядь. — Она кивнула на центрифугу, ржавую, с облупившейся краской, и на компьютер, чей экран покрывала паутина трещин. — Лаборатория уровня биотехнологий. Реакторы, секвенаторы, чистые реактивы. И деньги, чтобы всё это купить. Даже сейчас, когда мир горит, мы не можем просто заявиться туда и потребовать послушание. Я отвернулся к окну, где стекло было заколочено досками, но сквозь щели пробивался серый свет, смешанный с дымом далёких пожаров. Запах гари лез в нос, горький, как вкус моего собственного бессилия. Я знал, где взять деньги. Видел их в своих снах — жирных, лоснящихся, с глазами, полными презрения, сидящих в своих башнях из стекла и стали. Они пили вино из хрустальных бокалов, пока дети умирали в грязи, пока я резал себя ради тех, кого они бросили. Нефтяные магнаты, банкиры, генералы — их лица всплывали передо мной, как мишени на стрельбище. Вздохнул. Я думал, это будет позже. Хотел оттянуть момент крови. Придётся быстрее. — Я достану их, — сказал я, сжимая кулак так, что ногти впились в ладонь, но кожа осталась целой — я не позволил ей порваться. — Их деньги станут нашими. Их башни рухнут. Эллис хмыкнула, её губы дрогнули в кривой усмешке, обнажив желтоватые зубы. — Ты говоришь, как революционер, — сказала она, возвращаясь к микроскопу. — Или как сумасшедший. Надеюсь, ты знаешь разницу. Я не ответил. Разницы не было. Я вышел наружу, где ветер швырнул мне в лицо горсть песка, смешанного с пеплом, и вдохнул этот воздух — тяжёлый, пропитанный смертью и обещанием. Моя тень легла на землю, длинная и тёмная, как дорога, которую я выбрал. Ночью я полетел в Даллас. Небо было чёрным, как нефть, только редкие звёзды пробивались сквозь дым, дрожа, как умирающие свечи. Я приземлился на крыше небоскрёба — стеклянного монстра, чьи окна блестели в темноте, отражая огни далёких пожаров. Ветер свистел в ушах, холодный и резкий, трепля края моей куртки, пропитанной пылью и кровью. Я смотрел вниз, на город: улицы пустые, только ветер гонял обрывки пластика и сухие листья, ломкие, как кости забытого мира. Где-то внизу сирены выли, как раненые звери, их звук смешивался с гулом генераторов, питающих эту башню — последний оплот тех, кто считал себя царями. Я пробил стекло кулаком, осколки разлетелись с хрустом, как лёд под ногами, и шагнул внутрь. Воздух здесь был другой — чистый, прохладный, пахнущий дорогим одеколоном и кожей. Пол покрывал ковёр, мягкий, тёмно-красный, с узорами, которые казались пятнами крови в тусклом свете ламп. На стенах висели картины — абстрактные мазки, стоившие больше, чем жизни тех, кого они бросили умирать. Я шёл по коридору, мои ботинки оставляли грязные следы на ковре, и слышал голоса — низкие, уверенные, сытые. Дверь в конференц-зал была массивной, из тёмного дерева, с золотыми ручками, блестевшими, как глаза жадного зверя. Я толкнул её, и она распахнулась с глухим стуком, от которого задрожали хрустальные люстры над длинным столом. За столом сидели они — пятеро мужчин в костюмах, сшитых на заказ, с жирными пальцами, унизанными кольцами. Их лица лоснились от пота и дорогого крема, глаза смотрели на меня с презрением, смешанным с удивлением. На столе перед ними стояли бокалы с вином, красным, как моя кровь, и тарелки с остатками еды — куски мяса, блестящие от жира, ломти сыра, уже начавшие подсыхать по краям. Нет… это была кровь, а не вино. — Кто ты, чёрт возьми? — рявкнул один из них, толстяк с тройным подбородком, чья рубашка натянулась на животе, как кожа на барабане. Его рука потянулась к кнопке под столом, но я был быстрее. Я шагнул вперёд, и воздух задрожал от моей силы. Стол перевернулся с грохотом, бокалы разбились о пол, вино растеклось тёмными лужами, а тарелки разлетелись осколками. Они вскочили, крича, но я схватил толстяка за горло и поднял его над землёй. Его ноги болтались, как у марионетки, лицо покраснело, глаза вылезли из орбит. Остальные замерли, их дыхание сбилось, а запах страха — кислый, резкий — наполнил комнату. Чёртовы вампиры. — Ваши деньги, — сказал я, мой голос был холодным, как сталь, отточенная ветром. — Все до последнего цента. Или я раздавлю вас, как вы раздавили этот мир. А после мы поговорим. Он хрипел, его пальцы царапали мою руку, оставляя красные полосы, которые тут же исчезали. Я сжал сильнее, чувствуя, как его горло подаётся под моими пальцами, как хрустит хрящ. Он кивнул, задыхаясь, и я отпустил его. Он рухнул на пол, кашляя, хватаясь за горло, а остальные смотрели на меня, как на зверя, вырвавшегося из клетки. Всё ещё думает, что у него есть шанс. — Счета, пароли, ключи, — сказал я, шагая к окну, где стекло уже покрылось трещинами от моего присутствия. Мои глаза загорелись, повысив температура в помещение. — Всё, что у вас есть. Сейчас. Они подчинились. Их руки дрожали, когда они доставали телефоны, записывали цифры на смятых салфетках, доставали карточки из бумажников, пахнущих кожей и деньгами. Я собрал всё — миллиарды, спрятанные в офшорах, золото в сейфах, акции, которые они выжимали из умирающего мира. Это было больше, чем нужно Эллис. Это было достаточно, чтобы начать заново. После состоялся разговор, после которого их пепел улетел в даль. Значит, Гелиос решил очистить этот мир… Я улетел, чтобы вновь найти то, что мне нужно. Информация. Ветер ударил в лицо, когда я взлетел, унося с собой их богатство — не для себя, а для тех, кого они бросили. Небо было чёрным, но я видел свет впереди — слабый, дрожащий, как звезда, запертая в клетке. Моя звезда. И я не дам ей погаснуть. *** Ни первым и не последним стал Маркус Грейв, медиамагнат из Нью-Йорка. Его небоскрёб возвышался над Манхэттеном, стеклянный шпиль сиял в ночи, отражая огни пожаров, пока улицы внизу тонули в хаосе криков и сирен. Я ворвался туда, пробив окно на сотом этаже — стекло разлетелось тысячами осколков, сверкающих, как звёзды, и дождём осыпалось вниз, звеня о бетон далеко внизу. Охрана в чёрных костюмах открыла огонь из автоматов — пули гудели в воздухе, как рой ос, но отскакивали от моей кожи с тихим звоном, оставляя лишь лёгкий зуд, как от комариных укусов. Я шёл вперёд, их крики тонули в грохоте моих шагов по мраморному полу, чёрно-белые плиты которого блестели, как шахматная доска. Грейв сидел за массивным столом из красного дерева, окружённый картинами в золотых рамах — портретами давно мёртвых людей с надменными лицами — и статуэтками из слоновой кости, вырезанными с болезненной точностью. Его седые волосы были зализаны назад лаком, пахнущим спиртом и лавандой, костюм отглажен, в руке дымился бокал виски, от которого шёл запах дуба, специй и чего-то приторно-сладкого. За окном пылал город — оранжевые языки пламени лизали дома, дым поднимался чёрными столбами, — но он смотрел на это с лёгкой улыбкой, будто на шоу, которое сам же заказал. — Кто ты, чёрт возьми? — прорычал он, даже не повернувшись, его голос был низким, с хрипотцой от виски и сигар. Он постучал пальцем по столу, унизанным золотым кольцом с рубином размером с виноградину. — Твой судья, — ответил я, и в два шага оказался рядом. Воздух между нами загудел от моей силы. Он не успел крикнуть. Моя рука сомкнулась на его горле, пальцы впились в мягкую плоть, чувствуя, как бьётся его пульс — быстрый, неровный, как у загнанного зверя. Я поднял его над полом — его ноги в лакированных туфлях болтались в воздухе, бокал упал, разливая янтарную жидкость по ковру, где она впиталась, оставив тёмное пятно. Одно движение — и хруст шейных позвонков эхом отозвался в комнате, резкий, как треск ломающегося льда. Его глаза закатились, тело обмякло, как тряпичная кукла. Я бросил его на стол, разбив стеклянную столешницу — осколки брызнули во все стороны, один попытался порезать мне щеку, но рана не появилась. Я прошёл к сейфу в стене — массивной стальной двери с кодовым замком, покрытой тонким слоем пыли. Удар кулака пробил металл, как бумагу, края загнулись внутрь с визгом. Внутри лежали пачки денег, перевязанные резинками, флешки с данными, ключи от его владений — миллиарды на счетах, склады еды в Нью-Джерси, частные острова в Карибском море. Я перевёл средства на анонимные счета, уничтожив его архивы лазером из глаз — пластик и бумага плавились, оставляя запах горелого пластика и сладковатый дым, который щипал ноздри. Вдруг тело ожило. Я медленно повернулся, чтобы отклонить голову влево, увернувшись от медленного для меня, но сверхбыстрого удара для человека. Ещё одна тварь. Взмах руки, и голова этого существа разлетелась на осколки, которые тут же сгорели под моим взглядом. Они везде… *** Вампиры оказались везде. Буквально в каждой дыре. Странные создания, которым для жизни требовалась кровь. Пить, есть или поглощать. Допросы продолжались долго. Очень долго. Я не понимал, откуда такая выдержка у таких тварей, но они были очень терпеливы к боли. Возможно, они её чувствовали меньше, чем люди. Не важно. Главное, что удалось выяснить происхождение вируса. Один из молодняка проговорился, не успев умереть. Гелиос решил взять всё в свои руки и превратить Землю в вампирский рай. Тот алтарь, который я разрушил, был одним из многих. А вирус же, пожирающий людей, забирал не только жизни, но и смерти. Все люди, которые умирали от этого страшного вируса, пополняли энергией алтари по всему миру. Никто из них не знал, как это работает, но все свято были уверены, что это что-то важное. Им будто бы внушили это… Пытаясь выяснить местонахождение баз, я столкнулся с новой трудностью. Если какая-либо тварь решалась рассказать что-то про местоположение, то буквально сгорала в собственной крови. Плавясь оставляя после себя лишь лужу отвратительный массы. Удобная особенность для тайной организации. Я был в гневе. Запах также не помогал. У этих тварей не было собственного запаха. Их теле сквозь мой взгляд были такие же как у обычных людей. Но кровь… Они питались ею. И пахли ею. Я найду их. Но прежде мне нужно решить все мирские дела на Земле. Вирус не отступал. После приступлю к очистке. Вампирам не место на моей планете. Но время была не на моей стороне. *** Следующими были нефтяные бароны в Техасе. Их бункер прятался под пустыней, окружённый колючей проволокой, ржавой и острой, и наёмниками в камуфляже, чьи лица были скрыты балаклавами. Я приземлился прямо на крышу, песок взвился вихрем от удара, засыпав мне ботинки и скрипя на зубах. Стены из бетона и стали треснули под моим кулаком, как яичная скорлупа, обломки посыпались вниз с глухим стуком. Наёмники стреляли из винтовок и гранатомётов — дым и огонь заполнили воздух, едкий запах пороха смешался с жаром раскалённого металла, — но я шёл сквозь это, как сквозь дождь. Взрыв лазера выжег их ряды, оставив лишь обугленные тела и запах палёного мяса, сладковатый и тошнотворный. Внутри бункера, среди экранов с зернистыми изображениями и ящиков с оружием, сидели трое — толстые, в шёлковых рубашках, с золотыми цепями на шеях, блестевшими в свете ламп. Они кричали, умоляли, предлагали деньги, их голоса сливались в визгливый хор. Я не слушал. Один удар — и их головы разлетелись, как спелые арбузы, кровь залила кожаные кресла, смешавшись с запахом дорогого одеколона. Их нефть пошла на топливо для лабораторий, золото — на оборудование, склады еды — людям, чьи рёбра проступали под кожей, как струны. Эти оказались просто людьми. *** Слухи обо мне распространялись, как пожар в сухой траве, подхваченный ветром, что гнал искры через выжженные поля. Недели проходили, словно миг. Люди шептались в подвалах, где сырость пропитывала стены, оставляя чёрные пятна плесени, и на улицах, заваленных обломками кирпичей и рваными проводами, свисающими, как мёртвые змеи. Они называли меня Разрушителем, Спасителем, Завоевателем — слова эхом отскакивали от облупившихся фасадов и гудели в пустых городах, где ветер нёс запах гари и ржавчины. Мне было всё равно. Все уже забыли про Супермена. Пусть зовут хоть пеплом, хоть тенью, если это остановит крики детей, чьи кости белели в грязи под серым небом. Деньги помогли. Лекарство текло рекой: мы синтезировали его в десятках лабораторий — от подвалов с протекающими потолками, где вода капала в жестяные вёдра с глухим звоном, до заброшенных заводов, чьи ржавые трубы скрипели под напором пара. Огромные комплексы гудели, их стены дрожали от работы машин, а воздух внутри был тяжёлым от запаха химикатов и железа. Грузовики с колбами, помеченными красным крестом, нарисованным кривой краской, что стекала по бокам, как кровь, катились по разбитым шоссе, оставляя за собой клубы пыли, смешанной с пеплом. Вирус отступал — я видел, как люди поднимались с коек, их ноги дрожали, как сухие ветки, но держали вес, а голоса, хриплые от болезни, сливались в гул благодарности, который я слышал даже за сотни километров, пробиваясь сквозь вой ветра и треск далёких пожаров. Но войны не стихали. Армии дрались за власть, за остатки угля, что чернел в ямах, и за корки хлеба, заплесневевшие в заброшенных складах. Танки оставляли борозды в земле, их гусеницы месили грязь, пропитанную кровью и осколками костей, а ракеты выжигали небо, оставляя следы, похожие на шрамы на серой коже облаков. Правительства, как стервятники, рвали друг друга в моменты слабости, их приказы тонули в грохоте взрывов и криках умирающих. Я видел это с высоты — поля, усеянные телами, где вороны кружили, как чёрные запятые на сером холсте, и дым поднимался столбами, густой, как смола. Это должно было кончиться. Я не трогал правительство, как саму суть нашей политика на планете. Если бы я попытался хоть кого-то убить или убрать из верхушки правительство, то вся Земля ополчилось бы на меня. Их влияние была на другом уровне, по сравнению со мной. Но армии были чем-то другим. Я мог остановить кровь. Над полем боя в Восточной Европе, где земля была разворочена, как открытая рана, я завис в воздухе. Внизу гремели танки, их дула кашляли огнём, металл лязгал, перемалывая грязь в кашу, смешанную с кровью. Солдаты в серой форме, пропитанной потом и порохом, стреляли из окопов, их крики — резкие, гортанные, хриплые — тонули в рёве двигателей. Я поднял руки, воздух сгустился вокруг меня, гудя от напряжения, и лазер вырвался из моих глаз — ослепляющий луч, шире реки, красный, как раскалённая сталь. Он разрезал поле пополам, земля задрожала, треснула с грохотом, от которого заложило уши, и разверзлась пропастью в километр шириной. Танки и пушки рухнули в неё с визгом металла и рёвом пламени, исчезая в облаке пыли и дыма, что поднялось, как саван над могилой. Обе армии замерли — винтовки заглохли, солдаты выронили патроны, что звякнули о камни, их взгляды поднялись ко мне. В их глазах был ужас, смешанный с благоговением, как у зверей, увидевших молнию. Я спустился, воздух гудел вокруг меня, ботинки коснулись земли, оставив в грязи глубокие следы, и мой голос загремел, перекрывая ветер, усиленный силой, что всегда была со мной, но ждала своего часа. — Хватит. Война кончилась. Или я закончу её за вас. Пепел от ваших тел будет везде, и ветер разнесёт его по вашим мёртвым городам. Большинство бросили оружие — винтовки падали в грязь с глухим стуком, каски катились по камням, звеня, как разбитые колокольчики, их металлический блеск тускнел под слоем пыли. Но некоторые — упрямые или безумные — открыли огонь. Пули звенели, отскакивая от моей кожи, оставляя лишь лёгкий зуд, ракета ударила в грудь, взрыв обдал меня запахом пороха и жаром, но я даже не пошатнулся. Я шагнул вперёд, схватил танк за дуло и сжал его в кулаке — металл смялся с визгом, как консервная банка, краска облупилась, масло брызнуло на землю, чёрное и густое, как смола. Солдаты закричали, бросаясь врассыпную, но я не тронул их. Генералов я оставил в живых — их мундиры были перепачканы грязью, лица побелели от ужаса, когда они ползли прочь, цепляясь за камни, оставляя за собой следы, как улитки. Они понесут весть: сопротивление бесполезно. Те, кто сидел сверху, управляя нитками, теперь могли лишь мелко подёргивать ими. Я начал обрезать все их руки. По сантиметру, медленно, но верно. Мир наступал там, где я проходил. Сначала в Европе, где города вставали из пепла, их улицы ещё пахли гарью, но дым рассеивался, открывая небо — серое, но чистое. Потом в Азии, где рисовые поля, выжженные напалмом, начинали зеленеть, а люди смотрели вверх, их лица — худые, с впалыми щеками — светились слабой надеждой. В Африке, где песок смешивался с кровью, я видел, как женщины несли воду в кувшинах, не оглядываясь на руины, а в Америке города переставали гореть, их небоскрёбы стояли, как надгробия, но живые. Я чувствовал это — хрупкий покой, дрожащий, как тонкий лёд над пропастью. Одно неверное движение, и он треснет. *** Ночь опустилась на мир, тяжёлая, как свинцовый плащ. Я стоял на крыше разрушенного небоскрёба в Чикаго — его стеклянные стены были выбиты, острые края торчали, как зубы, а ветер свистел сквозь щели, неся запах ржавчины и мокрого бетона. Внизу город молчал, только редкие огоньки — костры выживших — дрожали в темноте, как умирающие звёзды. Я смотрел на свои руки: кожа была чистой, без шрамов, но я помнил каждый разрез, каждую каплю крови, отданную миру. Лекарство работало, войны затихали, но я чувствовал пустоту — не в теле, а где-то глубже, там, где раньше горела вера. Я дал им жизнь, но что дальше? Они смотрели на меня, как на бога, но я не был им. Я был человеком, который устал ломать, но не знал, как остановиться и начать строить. Никто меня не обучал править. Эллис связалась со мной по спутниковому телефону. Её голос трещал в эфире, прерываемый помехами, но я слышал напряжение в каждом слове. — Брэндон, синтез идёт полным ходом, — сказала она, кашлянув в кулак, от чего динамик захрипел. — Лаборатории работают, но люди… они начинают задавать вопросы. Кто ты? Что будет после? Они боятся, что ты заберёшь их свободу вместе с войной. Я сжал перила крыши — металл прогнулся под пальцами, оставив вмятины, похожие на следы когтей. Свобода. Слово звучало горько, как пепел на языке. Я не хотел трона, не хотел цепей, но видел, как они смотрят на меня — одни с надеждой, другие с подозрением. Я остановил войны, но не мог остановить их страх. Эллис была моим голосом. Мне не хотелось разговаривать с каждым вторым. — Пусть боятся, — ответил я, мой голос был тихим, но твёрдым, как камень, падающий в пропасть. — Главное, что они живы. Остальное… разберёмся. Эллис молчала, только шорох её дыхания доносился через эфир. Потом она сказала: — Ты не можешь всё решить силой. Даже ты. Прилетай сюда. Есть кое-что, что ты должен увидеть. Я отключил связь, бросив взгляд на город. Костры внизу мигали, ветер швырнул в лицо горсть мелкого мусора — обрывки бумаги, сухие листья, кусок пластика, пахнущий гарью. Я взлетел, разрезав небо с гулом, от которого задрожали остатки стёкол в окнах небоскрёба, и направился в Канзас. Лаборатория встретила меня запахом химикатов и железа, смешанным с сыростью — потолок протекал, вода капала в жестяное ведро, звеня, как метроном. Эллис стояла у стола, заваленного пробирками и листами бумаги, испещрёнными формулами, её очки блестели в свете лампы с потёртым абажуром. Лили спала в углу, её косички лежали на подушке, сделанной из свёрнутого свитера, а лицо было спокойным, почти здоровым. Эллис кивнула на большой экран — старый, с треснувшим углом, но работающий. На нём мерцали данные: графики, цепочки молекул, красные линии, пульсирующие, как вены. — Мы синтезировали твою кровь, — сказала она, её пальцы дрожали, когда она указала на экран. — Но это больше, чем лекарство. Оно… меняет людей. Не только исцеляет. Их сила растёт, кости крепнут, рефлексы ускоряются. Это не просто спасение, Брэндон. Это эволюция. Я замер, глядя на экран. Красные линии двигались, как живые, их пульс эхом отдавался в моей голове. Моя кровь. Моя сила. Я хотел спасти их, но вместо этого дал им частицу себя — неземную, опасную. — Что это значит? — спросил я, мой голос был хриплым, как будто горло пересохло от пыли. Эллис посмотрела на меня, её глаза блестели — от усталости или возбуждения, я не знал. — Это значит, что ты создал не просто новый мир, — сказала она, постучав ногтем по столу, оставив царапину на потёртом дереве. — Ты создал новую расу. И они будут либо поклоняться тебе, либо уничтожат тебя. Выбирай, мальчик. Потому что они уже появляются. Я отвернулся к окну, где дождь стучал по заколоченным доскам, оставляя тёмные полосы. Вдалеке гудел гром, небо расколола молния — тонкая, как трещина в стекле. Вдруг я начал чувствовать их — миллионы, чьи тела менялись под действием моей крови. Это были маленькие, словно незначительные пятна, на фоне моего ядра. Словно орбиты у огромной планеты. Люди? Они были живы благодаря мне. Но кем они станут? Спасёнными или врагами? Я сжал кулак, чувствуя, как кожа натянулась на костяшках, и понял: мой путь не закончился. Он только начинался. Моя армия? *** Спасибо за прочтение. Ждите следующих глав Отдельный поклон, Veles-у, за 500 рублей. Спасибо! Медленно, но верно иду к новому ноуту :)