Ночь в Брайтбёрне обволакивала дом холодом, который, казалось, сочился не только сквозь щели в старых деревянных рамах, но и из самой земли, пропитанной сыростью и усталостью. Ветер завывал за окнами, гоняя по пустым улицам обрывки пожелтевших газет и сухие листья, ломкие, как кости забытого мира. Я стоял у треснувшего стекла, вглядываясь в темноту, где тусклые огоньки фонарей — их жёлтый свет дрожал, как умирающие свечи, — едва пробивали густую мглу, смешанную с дымом далёких пожаров. Стекло под пальцами было холодным, шершавым от пыли, и трещина, пересекавшая его, напоминала тонкую молнию, застывшую в воздухе. Я провёл по ней ногтем, ощущая, как мелкие осколки крошатся под давлением. Этот дом, этот город — всё трещало по швам, как моя жизнь до того, как я понял, кто я есть.
Дарксайд показал мне, что я всё ещё слаб. Но тварь что захватила мой разум, показала мне всю бездну моей слабости. Это так бесило, что хотелось просто залить огнём всё вокруг. Но я должен всё изменить. Успокоится и найти решение всех проблем.
С самого детства, ещё в прошлом, я понимал, кем я был и кем были все в этом мире. Для меня мир был разделён на две роли: хозяина и раба, убийцу и жертву, сильного и слабого, богатого и бедного, умного и идиота.
Я был рабом и жертвой до своего совершеннолетия. Рабом города, в котором детей убивали и продавали как товар, жертвой, которая грызла глотки другим детям, чтобы выжить. Мерзкая жизнь, от которой я хотел убежать. В светлую и чистую.
Увы, в тот же самый момент, когда между мной и совершеннолетием оставался короткий миг, я понял, что нужно что-то менять. Но кардинально менять что-то было сложно.
Тогда-то я и ушёл в армию. Став рабом, но уже убийцей. После стал хозяином, убив своих хозяев. Эта притча про победителя, дракона, который сам становится драконом, всегда была актуальной. По крайней мере, в моём случае.
Но всё это — в прошлом. Прошлое, в котором я умер. Которое стало воспоминаниями, что поблекли.
И я переродился.
Сейчас я стал Абсолютом.
Выше всех в этом мире.
***
Кейт сидела за столом, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Её пальцы, тонкие, с обломанными ногтями, дрожали, оставляя мелкие круги на поверхности жидкости — тёмной, почти чёрной в тусклом свете лампы. На столе рядом лежала ложка, покрытая пятнами ржавчины, и пара смятых салфеток, пропитанных запахом сырого подвала. Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к чашке, будто в этих кругах она могла найти ответы. Тори лежала на диване, укутанная в старое шерстяное одеяло с выцветшими узорами — когда-то яркие красные и синие полосы теперь казались серыми, как пепел. Её грудь медленно поднималась и опускалась в слабом ритме дыхания, каждый вдох сопровождался лёгким хрипом, который я слышал даже через гул ветра. Моя кровь спасла её от смерти, но не вернула силы — её лицо всё ещё было бледным, как мел, с тонкими голубыми венами, проступающими под кожей, а под глазами залегли тёмные тени, будто кто-то провёл по ним угольным карандашом. Я смотрел на неё и думал: сколько ещё таких, как она, умирают прямо сейчас, пока я стою здесь, у окна?
Сквозь её тело я видел, что этот вирус необычен по своей природе. Необычен тем, что он будто живой. Думающий вирус, словно настроенный на атаку обычных людей.
Это заставляет задуматься.
Мир снаружи рушился. Я чувствовал это в каждом глухом звуке сирен, доносящемся издалека, в каждом резком запахе гари, что пропитывал воздух и оседал на языке горьким привкусом. Это был не просто запах дыма — это пахло смертью, жареным мясом и расплавленным пластиком. Я прижал лоб к стеклу, холод пробрал до костей, и подумал: сколько я ещё смогу выстоять, глядя на это, прежде чем сломаюсь? Или я уже сломался, просто не заметил? Пора было действовать.
— Ты серьёзно хочешь это сделать? — голос Кейт дрожал, как струна, готовая лопнуть. Она подняла на меня глаза, в которых отражался свет старой лампы с потёртым абажуром — жёлтый, с пятнами копоти, свет дрожал, как её голос. В её взгляде смешались тревога, усталость и что-то ещё — искра любопытства, слабая, но живая, как огонёк в куче мокрых листьев. — Новый мир, империя… Это звучит как безумие, Брэндон. Как сон сумасшедшего. Ты правда веришь, что сможешь?
Я смотрел в окно, где ветер швырнул в стекло горсть мелкого гравия, издавшую сухой стук, похожий на звук шагов по пустыне. Та улица, через которую я шёл вдалеке, была пустой, только старый ржавый пикап, давно брошенный у соседнего дома, покачивался от порывов ветра, скрипя подвеской. Его кабина была засыпана мусором — обёртками от конфет, пустыми сигаретными пачками, смятой картой, выцветшей до нечитаемости. Никто не вернулся за ним. Уехали. Или умерли. Я вспомнил, как раньше по этой улице бегали дети, как миссис Хейли, старуха с вечно недовольным лицом, поливала свои розы из жестяной лейки, как запах свежескошенной травы смешивался с ароматом её пирогов. Теперь здесь пахло только гнилью и одиночеством.
— Безумие — это то, что творится сейчас, — сказал я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидал, отражаясь от стен с облупившейся краской. — Вирус пожирает людей, как чёрная плесень, войны разрывают землю на куски, выжигая поля и города, а те, кто мог бы остановить это, сидят в своих золотых башнях. Они пьют вино из хрустальных бокалов, пока дети умирают от голода в грязи. В интернете творится хаос с безумцами, которые радуются концу нашего мира. Сотни тысяч и миллионы фото и видео по всему миру. Я не бог, Кейт, но я сильнее их. — Я сжал кулак, чувствуя, как кожа натянулась на костяшках. — Я могу сломать их мир и построить новый. Не потому, что хочу власти. Потому что больше некому.
Она молчала, и я услышал, как чашка звякнула о стол — её пальцы дрогнули сильнее, ложка рядом слегка сдвинулась, оставив тонкую царапину на потёртой столешнице. Я повернулся. Кейт смотрела на меня, прикусив нижнюю губу так, что на коже осталась белая полоска. Её волосы — тёмные, с выгоревшими прядями — падали на лицо, скрывая часть лба, и я заметил, как одна прядь дрожит от её дыхания. Она знала меня с детства, с тех дней, когда я только получил свои силы — нелепый мальчишка, который просто играл в ребёнка. Они видели всё моё геройство по телевизору: горящие здания, спасённые жизни, репортажи с моим лицом, размытым от скорости. И сейчас эта правда висела между нами, тяжёлая, как свинцовый шар, холодная, как тот нож, которым я резал себя ради Тори.
— С чего начнёшь? — спросила она наконец, голос стал тише, но в нём появилась решимость, словно она сдалась неизбежному. Её пальцы сжали край стола, ногти впились в дерево, оставляя едва заметные следы.
— С лекарства, — ответил я, сжимая кулак так, что кожа побелела на костяшках, а мышцы заныли от напряжения. — Моя кровь спасла Тори. Она может спасти других. А потом… я найду тех, кто жиреет на этом хаосе. Их богатство станет кирпичами для нового порядка. — Я представил их лица: лоснящиеся от пота, сытые, с глазами, полными презрения. Они видели в нас муравьёв, копошащихся под их ногами. Я заставлю их подавиться своим золотом.
А после найду тех, кто создал эту мерзость, что, словно чёрная слизь с кроплением красного, пожирает тела людей.
Кейт сглотнула, её горло дрогнуло, тень от лампы скользнула по её шее, подчеркнув острые ключицы под свитером. Она потеряла родителей, и всё, что у неё осталось, — это я и Тори. Она кивнула, её глаза блестели — слёзы? Или свет лампы? Я не знал. Но я понял: она боится, но верит. Это было всё, что мне нужно. Вера одной подруги в этом холодном, умирающем доме значила больше, чем крики толпы.
***
Утро пришло серое и сырое, небо затянуло тучами, похожими на грязную вату, пропитанную дождём, который пока не решался пролиться. Мы с Кейт спустились в подвал — тесное помещение с низким потолком, где воздух был тяжёлым от запаха плесени, старого дерева и чего-то едкого, будто здесь когда-то разлили уксус. Пол покрывали трещины, похожие на карту давно мёртвого мира, а в углу валялись ржавые инструменты Кайла: молоток с облупившейся красной краской на ручке, отвёртки с потёртыми пластиковыми рукоятками, пара банок с засохшей краской, этикетки на которых давно стёрлись. Я вспомнил, как Кайл чинил здесь свой старый мотоцикл, как запах бензина смешивался с его проклятиями, когда гайка падала в щель между досками. Теперь его нет. Как и мотоцикла.
На шатком столе, который скрипел при каждом движении, мы собрали лабораторию: старый микроскоп Кайла, найденный в сарае, с потёртым окуляром и ржавыми винтами; несколько стеклянных колб, пожелтевших от времени, с мелкими пузырьками, застрявшими в стекле; шприцы из аптечки с истёртыми метками, один из которых был слегка погнут. Я закатал рукав рубашки, обнажив руку — чистую, без единой царапины, хотя кровь на этих руках была и будет всегда. Невидимая, но липкая, как смола. Я взял нож — тупой, с зазубренным лезвием, покрытым пятнами ржавчины, — и прижал его к запястью. Интересная особенность моих сил: захотел — сделал себя пробиваемым, не захотел — и сталь бессильна. Я захотел. Боль была резкой, но привычной, как старый друг, который приходит без приглашения. Кровь выступила медленно, красно-тёмная и густая, с металлическим блеском, не похожая на человеческую. Я смотрел на неё и видел больше: тонкие нити, мерцающие, как звёзды в ночном небе, — моя суть, моя сила, чужая для этого мира.
Она стекала в колбу, капля за каплей, издавая тихий звон при ударе о стекло, словно кто-то ронял монеты в пустую банку. Кейт стояла рядом, её дыхание сбивалось, вырываясь короткими облачками пара в холодном воздухе подвала. Она смотрела, как алая жидкость заполняет сосуд, и её пальцы теребили край свитера, оставляя на шерсти мелкие катышки.
— Это не должно так выглядеть, — пробормотала она, её голос дрожал, как лист на ветру. — Она… будто живая. Как ртуть, только горячая.
— Потому что это не просто кровь, — сказал я, стиснув зубы, пока рана затягивалась сама собой, оставляя лишь тонкую розовую полоску, которая тут же побледнела. Боль. Как давно я её не чувствовал. Отрезвляющее. — Это сила. Моя сила. И, может быть, единственное, что осталось от того, кем я был до всего этого.
Мы работали весь день, смешивая кровь с химикатами — ампулами и порошками, украденными мною из разрушенных лабораторий по всему миру. Я вспоминал, как врывался в эти места: разбитые окна, запах дезинфекции, тела в белых халатах, лежащие среди осколков пробирок. Это было бы идиотским поступком и убийством, если бы не время — его почти не осталось. Я слышал через стены, как органы Тори слабели, как её сердце билось всё медленнее, видел, как вирус пожирал её изнутри, оставляя пустоту. Эта мерзость пожирала единственного доброго ко мне человека за все мои годы жизни.
Я должен был что-то сделать. Даже если бы это было безумием.
Мои знания в вирусологии были обрывочными — кусочки, выхваченные из книг, разговоров с учёными вроде Брюса, чьи уроки я впитывал, как губка. Но здесь была моя кровь. Самый важный ингредиент. Я надеялся на это, как утопающий надеется на обломок доски. Знания в голове шептали: ты сможешь. А вера — или упрямство — толкала вперёд.
К вечеру получилась мутная жидкость цвета ржавчины с резким запахом железа и чего-то кислого, похожего на лимон, смешанный с уксусом. Я наполнил шприц — пластик был холодным, липким от сырости — и ввёл дозу Тори, осторожно проткнув её тонкую кожу на руке. Игла вошла с лёгким хрустом, и я замер, боясь, что перестараюсь. Она не проснулась, только слегка дёрнулась во сне, её брови нахмурились, а пальцы сжали край одеяла.
Мы ждали, сидя на холодном полу среди пыли и старых коробок, набитых пожелтевшими газетами и сломанными игрушками из детства Кейт.
Я видел своим зрением, что моя кровь распространилась по всему её телу. Я видел, как она медленно, но верно поглощала вирус, пожирая его, словно хищник, а после исчезала, не оставляя после себя ничего. Через час её щёки порозовели, дыхание стало глубже, хрип исчез, а тени под глазами начали бледнеть, как туман под первыми лучами солнца.
Кейт прижала ладонь ко рту, её глаза заблестели от слёз, которые она сдерживала весь день.
— Это работает, — прошептала она, голос дрожал от облегчения, почти срываясь на всхлип. — Брэндон, это правда работает.
Я не успел спасти её родителей…
— Теперь нужно больше, — сказал я, вытирая кровь с рук старой тряпкой, пахнущей машинным маслом и плесенью. — И людей, чтобы раздать это. — Я смотрел на свои руки, на тонкие линии шрамов, которые тут же исчезали, и думал: сколько я смогу дать? Сколько себя я готов разрезать ради этого?
***
Я вышел наружу, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые и серые тона, будто кто-то разлил кровь и пепел по горизонту. Брайтбёрн был мёртвым городом: дома стояли с заколоченными окнами, доски на них были криво прибиты, с торчащими гвоздями; на улицах валялись обломки мебели — сломанный стул с выцветшей обивкой, треснувшее зеркало, пустые консервные банки с рваными краями. Ветер нёс запах гари и разложения — где-то неподалёку тлел пожар, и я видел тонкую струйку дыма, поднимающуюся над крышами. Я вдохнул этот воздух, чувствуя, как он оседает в лёгких, и подумал: это запах конца. Или начала?
Я направился к старой школе на краю города — двухэтажному зданию с облупившейся жёлтой краской, которая теперь висела лохмотьями, обнажая серый бетон. Окна были выбиты, осколки стекла хрустели под ботинками, отражая закат мелкими искрами. Дверь висела на одной петле, скрипнув, когда я толкнул её, — звук был резким, как крик в тишине. Внутри пахло сыростью, болезнью и чем-то сладковатым, как гниющие фрукты. Я прошёл по коридору, где на стенах ещё висели детские рисунки — выцветшие солнца и кривые домики, приклеенные пожелтевшим скотчем. В актовом зале, среди перевёрнутых стульев с рваными сиденьями и порванных занавесок, ютились люди — десятки, может, полсотни. Мужчины с впалыми щеками, заросшими щетиной, женщины с растрёпанными волосами, дети, прижимавшиеся к родителям, их маленькие пальцы сжимали грязные лоскуты одежды. Их одежда была в пятнах пота и крови, глаза — пустыми, как выжженная земля, и я чувствовал их страх, их боль, даже не прикасаясь к ним.
Их тела были полны вируса, и некоторым из них осталось буквально день-два. Жалкое зрелище.
Когда я вошёл, они отпрянули, кто-то схватился за ржавую трубу, лежавшую у стены, готовясь защищаться. Их движения были медленными, слабыми — голод и болезнь высосали из них силы.
— Я не враг, — сказал я, подняв руки, чтобы показать пустые ладони. Мой голос эхом отразился от голых стен, где краска отслаивалась длинными полосами. — У меня есть лекарство. От вируса.
Они молчали, глядя на меня с недоверием. Их дыхание наполняло зал — хриплое, неровное, как ветер в разбитых окнах. Старик с седой бородой, опиравшийся на самодельную трость из обломка стула, шагнул вперёд. Его глаза слезились от болезни, веки были красными, воспалёнными.
— Докажи, — прохрипел он, кашлянув в кулак. Кровь осталась на его пальцах — тёмная, почти чёрная.
Я достал колбу из кармана куртки — стекло поблёскивало в тусклом свете, проникавшем через разбитое окно, отражая закатные блики. Рассказал о Тори: как она умирала, как это вернуло ей жизнь, как её кожа снова стала тёплой. Медленно, шаг за шагом, страх отступал. Я раздал первые дозы — шприцы дрожали в их руках, иглы блестели в полумраке. Я вводил лекарство точно, чувствуя, как их тела напрягаются, а потом расслабляются, как тепло возвращается в их вены. Через часы они оживали: кашель стихал, жар спадал, в глазах появлялся слабый свет — не яркий, но живой. Женщина с ребёнком на руках — девочкой лет пяти, с грязными косичками — упала передо мной на колени, шепча благодарности. Её слёзы капали на пыльный пол, оставляя тёмные пятна.
— Ты спаситель, — сказала она, её голос дрожал, руки гладили голову дочери.
— Я не спаситель, — ответил я, помогая ей встать. Мои пальцы коснулись её плеча, худого, острого, как ветка. — Я просто тот, кто делает, что должен. — Но внутри я спрашивал себя: а должен ли? Или это просто моя месть миру, который сломал мою веру в лучший исход?
***
Ночь снова накрыла Брайтбёрн, но теперь она казалась гуще, тяжелее, как смола, стекающая с неба. Луна висела над городом бледным осколком, её свет пробивался сквозь рваные тучи и падал на землю холодными пятнами, выхватывая из темноты остовы домов — их покосившиеся крыши, выбитые окна, стены, покрытые чёрной плесенью, словно кожа умирающего зверя. Ветер стих, оставив после себя лишь слабое посвистывание в щелях, будто город шептался сам с собой, пересчитывая свои раны.
Я стоял у входа в старую школу, чувствуя, как сырость пропитывает ботинки, а запах гниющих досок и болезни лезет в ноздри, смешиваясь с горьким привкусом железа — остатком моей крови на языке.
Внутри зала было тихо, только шорох одежды да редкий кашель нарушали мёртвую тишину. Люди, которых я спас, сидели на полу, прижимаясь друг к другу, их лица — серые, измождённые — теперь светились слабым теплом, как угли, тлеющие под пеплом. Еду я принёс им незаметно. Старик с тростью смотрел на меня из-под набрякших век, его пальцы сжимали колбу с остатками лекарства, будто это была святыня. Женщина с девочкой всё ещё шептала что-то, её голос сливался с гулом в моей голове — благодарность, страх, надежда. Я отвернулся к окну, где стекло давно выбили, оставив зазубренные края, похожие на зубы какого-то чудовища. Сквозь проём виднелась улица: тёмная, пустая, с одинокой собакой, ковыляющей вдоль тротуара. Её рёбра торчали под клочковатой шерстью, а глаза блестели жёлтым, как те фонари, что давно погасли.
— Сколько ещё таких? — спросил старик, его голос хрипел, как старый патефон, игла которого застряла на трещине. Он кашлянул, сплюнув в ладонь сгусток тёмной слизи, и вытер руку о штаны, оставив влажное пятно. — Сколько сможешь спасти, парень?
Я не ответил сразу. Мои пальцы сжали подоконник, дерево под ними крошилось, осыпаясь мелкой трухой, пахнущей сыростью и временем. Сколько? Я не знал. Моя кровь — не бесконечный источник, но очень большой, и я чувствовал её внутри, горячую, живую, будто она сама толкала меня вперёд, шептала: «Делай. Ломай. Строй». Я видел лица тех, кто умер, пока я стоял у окон, смотрел на пожары, слушал сирены. Всё на многие тысячи километров. Видел родителей Кейт, их тела, лежащие в подвале их дома, с синими губами и пустыми глазами, видел соседей, чьи крики заглохли под обломками. Я не успел. Но теперь могу.
— Всех, кого найду, — сказал я наконец, мой голос прозвучал глухо, как удар молота по ржавому металлу. — Но этого мало. Лекарство — только начало. Мир не вылечить, пока те, кто его сломал, дышат.
Старик кивнул, его борода дрогнула, а глаза сузились, будто он пытался разглядеть что-то за моими словами. Остальные молчали, но я чувствовал их взгляды — колючие, тяжёлые, как камни, брошенные в спину. Они видели во мне спасение, но я не был уверен, хотят ли они того, что я задумал дальше. Я повернулся к ним, мои ботинки скрипнули по битому стеклу, и тень от луны легла на пол длинной полосой, разрезав зал пополам.
— Вы видели, что стало с Брайтбёрном, — начал я, медленно шагая вдоль стены, где детские рисунки висели как напоминание о прошлом, которого больше нет. — Вирус, войны, голод — это не случайность. Это их руки. Тех, кто прячется за стенами из стекла и стали, кто считает нас мусором под ногами. Я могу дать вам жизнь, но я хочу большего. Я хочу, чтобы они заплатили. Чтобы их мир рухнул, как наш. И чтобы мы построили новый — не из их костей, а из нашей силы.
Тишина стала гуще, я слышал, как их дыхание сбилось, как кто-то сглотнул, а девочка на руках у матери тихо всхлипнула. Женщина прижала её к себе, её пальцы впились в худенькие плечи, оставляя белые следы на коже. Старик кашлянул снова, но теперь в его глазах мелькнула искра — не благодарность, а что-то твёрдое, как сталь.
— Ты хочешь войны, — сказал он, постучав тростью по полу. Дерево звякнуло о бетон, звук эхом отскочил от стен. — А мы едва стоим на ногах.
— Не войны, — ответил я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони, но кожа не порвалась — я не позволил. — Правосудия. Они отняли у вас всё. Я верну вам силу. Не просто жить, а жить так, как вы заслуживаете. Вы будете моим голосом. Я же — мечом.
Они молчали, но я видел, как их лица меняются: страх уступал место чему-то другому — гневу, усталому, но живому. Я знал этот гнев. Он горел во мне с тех пор, как я понял, что мои силы — не дар, а оружие, которое я могу направить куда захочу. Что я — не игрушка в руках тварей, которые контролируют разум. И я направлю его туда, где оно нужно.
К утру я вернулся домой. Небо было серым, как мокрый бетон, и первые капли дождя стучали по крыше, оставляя тёмные пятна на старой черепице. Кейт ждала меня у входа в подвал, её волосы прилипли к щекам от сырости, а под глазами залегли тени, такие же тёмные, как у Тори до лекарства. Она держала в руках ещё одну колбу — мутную, с красноватым отливом, — и её пальцы дрожали, оставляя влажные следы на стекле.
— Они поверили? — спросила она, её голос был тихим, но в нём сквозила тревога, как трещина в тонком льду.
— Некоторые, — ответил я, спускаясь по скрипучим ступеням. Дерево под ногами прогибалось, издавая глухой стон, а запах плесени ударил в нос, смешиваясь с едким ароматом химикатов. Я сел. — Этого хватит на начало. Весть среди людей пойдёт быстро.
Тори всё ещё спала на диване наверху, её дыхание теперь было ровным, глубоким, как у ребёнка, который не знает, что такое страх. Я смотрел на неё через открытую дверь подвала, на её лицо, где щёки наконец-то порозовели, и думал: ради неё я готов резать себя сколько угодно. Но этого мало. Нужно больше крови, больше шприцев, больше людей, готовых встать за мной.
Мы работали молча. Кейт смешивала растворы, её движения были резкими, но точными, как у человека, который боится остановиться, чтобы не думать. Я резал себя снова — нож скользил по коже, оставляя тонкие полосы, которые тут же затягивались, а кровь капала в колбы, звеня, как колокол в пустой церкви. Каждая капля была обещанием, каждый укол — шагом к тому, что я задумал. К вечеру у нас было пятьдесят доз — мутных, пахнущих железом и кислотой, но живых, как моя кровь.
— Это опасно, Брэндон, — сказала Кейт, когда мы закончили. Она стояла у стола, сжимая шприц, её ногти оставили царапины на пластике. — Ты даёшь им надежду, но что, если они повернут её против тебя? Или друг против друга?
Я посмотрел на неё, на её худое лицо, на глаза, в которых блестели слёзы или отблески лампы — я не мог разобрать. Она была права. Надежда — острый нож, который может резать в любую сторону. Но я уже выбрал свой путь.
— Пусть попробуют, — сказал я, и мой голос прозвучал холоднее, чем я хотел. — Я сломаю их, если придётся. Но сначала я сломаю тех, кто сверху. Они думают, что неприкасаемые. Я докажу, что они ошибаются.
Кейт молчала, её пальцы разжались, и шприц упал на стол с тихим стуком. Она отвернулась, глядя на Тори, и я понял: она боится не меня, а того, во что я могу превратиться. Но я уже не мог остановиться. Мир трещал по швам, и я был готов разорвать его до конца, чтобы сшить заново. Моя кровь — мой первый кирпич. А их кости станут фундаментом.
На следующий день я ушёл из Брайтбёрна. За спиной остался город — мёртвый, но оживающий, как зверь, что лижет свои раны. Задание и ампулы я дал. Теперь всё осталось за ними. Я шёл к горизонту, где дым поднимался чёрными столбами, а запах гари становился гуще с каждым шагом. Там, за полями, за сгоревшими фермами и разбитыми дорогами, были они — те, кто пил вино, пока мы умирали. Я чувствовал их, как чувствовал свою кровь: жирных, ленивых, уверенных в своей власти. Они не знали, что я иду. Но скоро узнают.
Ветер подхватил мои шаги, швырнув в лицо горсть сухой земли, и я улыбнулся — впервые за долгое время. Это был не конец. Это было начало.
***
Спасибо за прочтение. Ждите следующих глав
Всем тем кто молча читает, ставит лайки и тихо поддерживает меня. Спасибо. Поклон Вам.
А другим...ну...сами понимаете...читайте дальше. Что ещё?
Обновлено: 15.02.2026