Когда проход остался позади, а всё вокруг заполнил густой туман, через который невозможно было что-либо разглядеть, я ощутил странное чувство — словно тиски сжали мою голову. Казалось, будто кто-то крепко удерживал мои виски, не давая пошевелиться. И всё же я мог двигаться. Это было странное, противоречивое, почти аномальное ощущение, длившееся всего секунду, но я успел его заметить. Остановившись, я попросил Джейн сделать то же самое и сосредоточился.
Энергия, словно невидимая третья рука, устремилась к моей голове по ярким каналам, в которых она текла. Спустя доли секунды, в застывшем мире, я почувствовал резкий удар, будто меня огрели битой по затылку, и всё прекратилось. Боль в голове исчезла, как и краткие воспоминания о том, как мы отошли от дыры позади нас. Джейн оказалась на два шага ближе, чем была до этого, а её взгляд был полон беспокойства. Странно.
— Что-то случилось, Брэндон? Ты побледнел, — её лицо, словно восковая фигура, вылепленная лучшими скульпторами мира, выражало заботу. Внезапно та стала такой же, как и до этого. Обычная девушка, без когтей и так далее. Что случилось? Вопрос остался в голове. Почувствовав тепло от её слов, я ответил:
— Кажется, я что-то забыл…
— Ничего страшного, Джейн, — вымученно улыбнувшись, не понимая, откуда во рту появился сладкий привкус сахарной ваты из детства, я огляделся. — Нам пора двигаться.
— И вправду. Ты ведь тоже это слышишь? — она отвернулась, её спина расслабилась, а голова слегка наклонилась, прислушиваясь к окружающему.
Мы оказались в разрушенном городе, будто застывшем в эпохе Средневековья — старом и забытом. Нас окружали высокие стены из каменных обломков, а впереди, судя по моим ощущениям, виднелись останки домов. Взгляд не мог пробиться сквозь странный туман, но слух, хоть и ограниченный, ясно рисовал картину происходящего.
Город застыл во времени, словно не просто заброшенный, а проклятый. Узкие улицы, вымощенные потрескавшимся камнем, напоминали сломанные кости давно умершего великана. Дома из гнилого дерева и осыпающегося камня казались не просто разрушенными — они были изувечены, будто нечто огромное и ненасытное когда-то пронеслось здесь, разрывая стены когтями и оставляя глубокие борозды в камне.
Туман клубился между останками — густой, вязкий, словно призрачная плоть. Он не рассеивался, а сгущался, напоминая тёмные мысли, что проникают в сознание, когда остаёшься наедине с неизвестностью.
Но не это заставило меня усомниться в реальности происходящего.
Город был мёртв.
Не в смысле заброшенности, а в буквальном, леденящем душу значении.
Огромный разрушенный город с узкими улицами, домами из камня и дерева, окружённый высокими стенами с дырой, из которой мы вышли, был населён странными созданиями. Их сердца не бились, кровь не текла по венам. Они не были ни живыми, ни мёртвыми в привычном понимании. Их кожа — бледная, сероватая, покрытая пеплом, местами потрескавшаяся — обнажала чёрные сухожилия и оголённые кости. Глаз не было, лишь зияющие чёрные дыры в черепах, из которых медленно сочилась густая тьма, растворяясь в воздухе каплями. Движения их были судорожными, как у сломанных марионеток, но от них исходила угроза, от которой воздух становился тяжелее с каждым шагом. Одно такое существо лежало неподвижно на земле, и я смог его рассмотреть, но не понимал, как это может быть живым или хотя бы подобием жизни. На секунду глаза увидели красный цвет. Словно кровь на руках.
Показалось? Именно так.
Они не дышали, но из их ртов вырывался тонкий, прерывистый пар, словно они были связаны с чем-то по ту сторону смерти. Существа бродили по улицам хаотично, иногда замирая, иногда поворачивая головы в нашу сторону, но не видя нас. Или притворяясь, что не видят. Это наводило на странные мысли о происхождении города и заставляло сомневаться в реальности происходящего. Оказаться в месте, где не светит солнце, но свет исходит отовсюду, с девушкой, которую я знаю всего несколько дней, — не самое привычное моё времяпрепровождение.
И почему я здесь?
Рычание, доносившееся отовсюду, звучало как маяки ужаса. Кровь на стенах, повсеместно растёкшаяся, щекотала мои обострённые чувства, словно аромат страха. Здесь погибло множество людей — их кости, через которые свистел ветер, звучали как мелодия в оркестре смерти. Она рассказывала мне многое, в том числе о том, что угроза от этих тварей реальна. Джейн, шагавшая впереди уверенной походкой, вызывала у меня всё больше вопросов.
Туман сгущался, и чем дальше мы продвигались, тем сильнее становилось ощущение, что нас кто-то или что-то ведёт. Дома вокруг менялись: из простых развалин они превращались в изуродованные останки зданий с зияющими дырами в стенах и красными пятнами, которые могли быть ржавчиной, а могли — чем-то другим.
— Куда мы идём? — задал я один из кружащихся в голове вопросов.
Её уверенность, её умение обходить тварей, которых я слышал, но не видел, казались странными.
— В центр. Там находится холм, на вершине которого стоит замок. Туда нам и надо.
— Замок? Откуда ты это знаешь? — спустя минуту, не услышав ответа, я остановился. Нас окружали высокие стены домов, их шершавая поверхность, покрытая кровью, замыкала нас со всех сторон. Кости под ногами трещали, словно щепки. — Джейн?
Она замерла на секунду, а затем, спустя пять секунд, сказала:
— Т-ц, достал. — Развернувшись, её глаза сверкнули красным светом, и я окаменел. Медленной походкой она подошла ко мне, не отводя взгляда, и процедила сквозь сжатые губы: — Мерзкий выродок, если бы не твоя сила, я бы убила тебя на месте. Не хотела этого делать, но так будет быстрее…
Её глаза мгновенно почернели, тьма заполнила всё пространство склер, и я потерял сознание.
Очнувшись, я потряс головой. Где я?
— Что случилось? — Джейн поила меня водой, её взгляд был заботливым, как у матери.
— Не знаю. Мы были близко к центру города, и ты потерял сознание. Я испугалась…
Оглядевшись, я понял, что она права. Мы находились в центре города, на открытой площади без зданий, от которой расходились дороги. Над нами возвышался холм, к вершине которого вела тропа, упирающаяся в замок чёрного цвета. В центре площади стоял фонтан, но воды в нём не было — только чёрная жижа, густая, как нефть, с пузырями, что лопались, испуская слабые стоны. В этой жиже что-то шевелилось. Но как мы здесь оказались? И почему мои руки пахнут кровью?
Вопросы, родившиеся в голове, не сорвались с языка. Обратив внимание на Джейн, я спросил:
— Что теперь?
Она улыбнулась, будто ждала этого вопроса, и поднялась.
— Теперь нам нужно наверх. Только ты сможешь открыть эти ворота — у меня не хватит сил.
Она указала на деталь, которую я не заметил ранее. Холм окружала стена, а единственный путь наверх перекрывали огромные каменные ворота. На них были вырезаны странные узоры — изображения существ, молящихся фигуре на троне из костей и черепов.
— Ты уверена, что нам стоит туда идти? — я чувствовал себя странно слабым, тело было ватным, зрение затуманивалось, а язык сам задавал вопросы, ответы на которые казались очевидными.
— Да, Брэндон, нам нужно именно туда.
— Ладно.
Она соблазнительно улыбнулась и отступила в сторону. Раз Джейн сказала, что нам туда, значит, туда и идём.
Кто я такой, чтобы задавать вопросы, верно?
***
Оказаться под ментальным контролем другого человека — это как пережить разрыв между тем, что ты думаешь и чувствуешь, и тем, что тебе навязывают. Ты теряешь уверенность в своей реальности, сомневаешься в своих желаниях и ощущаешь, как твои мысли постепенно подчиняются чужому влиянию. Я чувствовал, как медленно утрачиваю контроль над собой. Это было похоже на пребывание в теле, которое тебе не принадлежит, где мысли — не твои, а чьи-то ещё.
Ворота, оказавшиеся неестественно тяжёлыми, с гулким звуком рухнули, расколовшись посередине. Джейн засмеялась. Или та, кем она притворялась.
— Ха-ха-ха-ха! — отсмеявшись и глядя на оседающую пыль, она сказала: — Наконец-то, скоро всё закончится. Идём, Брэндон.
Я сделал шаг своими ногами. Но это был не я.
Всё начинается незаметно. Ты не понимаешь, что происходит. Человек рядом кажется заботливым, внимательным, почти союзником. Он подстраивается под тебя, проявляет эмпатию. Но со временем его слова начинают менять твою картину мира. Это не грубое вмешательство, а тонкое, почти неуловимое манипулирование. Сначала ты даже не осознаёшь, что стал частью чужой игры. Каждое его слово, каждый взгляд несёт скрытый смысл, который ты не сразу распознаёшь. Джейн шла впереди, словно королева, и каждый её шаг был исполнен изящества, какого я раньше не замечал.
Потом приходит момент, когда ты ощущаешь что-то странное. Мысли замедляются, решения кажутся сомнительными, логика ускользает. Мир вокруг становится чуждым, искажённым. Твои убеждения теряют силу, внутри появляется пустота, и ты не можешь найти то, что раньше было очевидным. Это началось ещё в отеле. Тот неестественно сладкий запах… Тогда он показался мне странным, но теперь, шагая словно марионетка рядом со своей хозяйкой, я понял: это было началом моего подчинения.
Контроля, который я не мог одолеть. Лишь наблюдать.
Тебе становится трудно понять, чего ты хочешь сам. Внешний и внутренний миры сливаются, и ты перестаёшь быть хозяином своей жизни. Где заканчивается твоя воля и начинается чужая? Она говорит что-то, и ты, не сопротивляясь, начинаешь думать так, как она велит, не осознавая, что это не твои мысли. Ты спрашиваешь себя, почему так легко поддаёшься, и это пугает, но остановиться невозможно. Ты в водовороте, где твои реакции слабеют и становятся неустойчивыми. Удар — и голова твари разлетается осколками. Это была не первая тварь на нашем пути, но кровь… Красная, с запахом, похожим на человеческую. Что происходит?
Когда ты пытаешься сопротивляться или почувствовать себя в безопасности, возникает вина или тревога. Ты начинаешь думать, что, возможно, ошибаешься, что твои чувства искажены. Ты сомневаешься в них, будто они пришли извне. Пытаешься отбросить это, но ощущение возвращается. И вдруг ты понимаешь: она всегда рядом, в твоём разуме. Её слова звучат в голове, даже когда её нет. Ты не можешь избавиться от этого голоса, который направляет твои мысли и заставляет сомневаться в себе.
Мир дрогнул, и передо мной возник труп человека с крестом на груди. Он пытался убежать, но не смог. Его голова была размазана по полу коридора замка. Джейн остановилась, посмотрела на меня глазами, полными скуки, и сказала:
— Этих церковников ещё много, Брэндон. Вперёд.
Она указала когтистым пальцем на толпу впереди, укрывшуюся за щитами в коридоре. Я кивнул, как послушный мальчик, и пошёл на них.
Нет-нет-нет. Нет…
Щелчок сознания — и я очутился в огромном зале, пропитанном запахом железа и смерти. Пол был скользким от крови, которая текла рекой, заливая выщербленные камни. Вокруг громоздились горы изуродованных тел — мужчин и женщин, их лица застыли в предсмертных гримасах ужаса и боли. Их доспехи, потемневшие от грязи и ржавчины, напоминали средневековые латы: покорёженные нагрудники, разорванные кольчуги, шлемы, расколотые пополам. На шеях болтались кресты — некоторые из грубого железа, другие вырезанные из кости, теперь перепачканные багровыми пятнами. Кровь стекала с них, капая в лужи, что хлюпали под ногами.
Мои руки были липкими, тяжёлыми от алой жижи, покрывавшей их до локтей. Кожа на ладонях пропиталась чужой плотью — клочья застряли под ногтями, смешавшись с землёй и кровью. Лицо горело, словно обожжённое; тёплые струйки стекали по щекам, забиваясь в рот, оставляя солоноватый привкус. Под ногами хрустели кости — чьи-то рёбра, раздробленные ударом, чей-то череп, раскроенный до мозгов, что блестели в тусклом свете, сочась сероватой слизью. Повсюду валялись отрубленные конечности: рука, всё ещё сжимающая меч, нога в латном сапоге, отсечённая у колена, с торчащей белой костью, окружённой рваными мышцами.
Я обернулся и увидел Джейн. Она медленно шла к трону в центре зала. Трон был сложен из костей и черепов — человеческих, звериных, пожелтевших от времени и свежих, ещё облепленных кусками плоти. Кровь стекала по его краям, собираясь в вязкую лужу у подножия. Её шаги оставляли красные отпечатки, подол одежды пропитался багровым, волоча за собой ошмётки чьих-то внутренностей. В воздухе висел тяжёлый гул — эхо недавних криков.
Мои глаза упали на меч в руке: лезвие в зазубринах, с него капала кровь, рукоять скользила от пота и чужой смерти. Меч? Это сделал я? Да… Тела вокруг — дело моих рук. Их кишки, вывалившиеся из распоротых животов, глаза, вытекшие из раздавленных орбит, — всё кричало о бойне, что я учинил.
Что я наделал…
— Стой, тварь, — голос раздался позади, в куполообразном помещении. Двери, запертые огромным бревном, разлетелись в щепки, и из обломков и пыли выступил мужчина. Его белые волосы напоминали старца, но молодое лицо и могучее телосложение воина создавали странный, но запоминающийся образ. На нём была кольчуга с открытой головой, длинные белые штаны и огромный крест на груди — кроваво-красный.
— Экзорцист, — прошипела Джейн неестественно длинным языком. Писк в ушах возник внезапно, но я успел увидеть трансформацию. Взмахнув руками, словно пловец, она сбросила две половины своей оболочки — тело, казавшееся настоящей Джейн, фонтаном крови рухнуло в стороны, словно пустые тряпки без органов. Тварь, притворявшаяся ею, явила истинный облик: иссохшее существо, покрытое бинтами. Подняв руку, она вызвала из воздуха хлыст и взмахнула им. Хлыст разрубил тела на земле, оставив борозду в полу.
— Пора закончить твою богомерзкую жизнь, Апофия.
— Не тебе это решать, Экзорцист ушедшего Бога…
Они обменивались словами, их диалог был странным и непонятным, но всё это проходило мимо меня. Писк в ушах нарастал. Я тонул во тьме, пытаясь выбраться, но не мог. Зрение сужалось, туннель к свету ясности удалялся. Не хочу…
Последнее, что я запомнил, — мужчина с крестом начал читать что-то на латыни, раздалось громкое шипение, затем яркий белый свет, и моё сознание померкло.
***
Я плавал в бескрайних морях воспоминаний. Вот первое открытие глаз в новорождённом теле. Так страшно. Сердце колотилось, лёгкие жадно хватали воздух, а мир был слишком ярким, слишком громким. Взгляд на девушку — молодую, смелую, с дерзкой искрой в глазах. Она без страха подошла к моему кораблю, к этой железной гробнице, и вытащила меня. Холод металла до сих пор ощущается на коже, запах ржавчины и пепла въелся в ноздри. Я думал, что это конец — задохнуться в закрытом корабле, где камеры погасли, а тьма обняла меня, как старуха с косой, не давая шевельнуться. Идиотская смерть… Я чувствовал, как паника сжимает горло, как пальцы цепляются за пустоту, а разум кричит: «Не сейчас, не так!»
Первые шаги под радость родителей, снимавших это. Их смех звенел в ушах, тёплый и живой, как солнечный свет, лившийся в окна нашего дома. Первый поход в школу — запах мела, скрип парт, шепотки одноклассников. Первое разбитое лицо хулигана — хруст костей под кулаком, горячая кровь на костяшках, вкус адреналина во рту. Первый вызов родителей в школу — их взгляды, смесь гордости и укора, пока я сидел, потупив глаза, с синяком под глазом. Смешно. Тогда это казалось концом света, а теперь — нелепой искрой в памяти.
Не рай ли это? Здоровое тело, крепкое, как молодое дерево. Любящие родители, чьи объятия были безопаснее любой крепости. Обычная жизнь — без войны, без крови, без теней, что крадут дыхание по ночам. Школа, университет, работа, жена, дети, старость. Хороший план. Отличный. Радость — чистая, незамутнённая, как вода в горном ручье. Я мог бы держать её в руках, эту мечту, чувствовать её тепло, её вес. Но она ускользнула, как песок сквозь пальцы.
Первое открытие сил. Полёт. Ветер бил в лицо, рвал волосы, а земля уходила вниз, становясь игрушечной. Страх и восторг смешивались во мне — сердце билось так, будто хотело вырваться из груди, а в горле стоял ком из крика, который я сдерживал. Чувство, будто мир пластиковый — хрупкий, ломкий, готовый треснуть под моими руками. Все такие слабые, такие уязвимые… Я смотрел на них сверху и чувствовал себя богом — и демоном одновременно.
Странно видеть себя со стороны. Странно видеть, как обычный мальчик поднимает самолёт — металл скрипит, двигатели воют, а толпа внизу задыхается от ужаса и восторга. Неуловимо, необычно. Я был чужим даже для себя самого — отражением в зеркале, которое не узнаёшь. Кто этот парень с горящими глазами? Откуда во мне эта сила, этот пожар, что сжигает всё человеческое?
Авария. Упустил важное. Самое важное. Страшно. Потерять её? Как я мог? Её лицо — Тори — вспыхнуло перед глазами: мягкие волосы, тёплый смех, глаза, в которых я тонул. А потом — скрежет металла, крик, запах бензина и крови. Мозг работал на полную, выл, как сирена, цеплялся за каждую крупицу надежды, но люди не выживают после такого. Я представлял. Кровь текла по асфальту, её дыхание слабело, а я стоял, беспомощный, с руками, что могли поднять тонны, но не могли удержать её жизнь. А если выживают, то остаются калеками — прикованными к койкам, к машинам, к теням былого. Желал ли я такой жизни Тори? Нет. Убить? Нет. Но я не смог спасти её, и этот провал выжег дыру груди, которую ничем не заполнить. Страшно. Так страшно, что хочется выть, раздирая горло.
Первое убийство в новом мире. Первая кровь на руках — горячая, липкая, с металлическим привкусом, что забился в нос. Первый и последний атлант — его глаза, полные ужаса, его крик, оборвавшийся под моим ударом. Истерические поиски — я метался, задыхался, кричал в пустоту, ища ответы, которых не было. Страх и разочарование сливались в чёрную волну, что топила меня, тянула вниз, в бездну, где нет света.
Страх владел мной множество раз. Я делал вид, что мне всё равно — натягивал маску равнодушия, сжимал зубы, чтобы не дрожали губы, — но в душе ужасался. Перерождению — как моё тело ломалось и собиралось заново, как кости трещали, а кожа рвалась. Своей смерти — холодной, пустой, с привкусом земли во рту. Своим силам — этой дикой, неуправляемой мощи, что разрывала меня изнутри. Родителям — их лицам, что я уже не мог вспомнить чётко, только размытые тени в дымке прошлого. Ужас владел мной годы, грыз меня по ночам, оставлял шрамы на душе, которые никто не увидит.
Но всё это померкло перед тем, что есть сейчас. Ужас, леденящий душу, сковал меня, словно тиски. Он проник под кожу, заморозил кровь в жилах, сжал сердце так, что каждый удар отдавался болью. Я был как ребёнок, напуганный страшилкой, — дрожащий, с широко распахнутыми глазами, вцепившийся в одеяло, но нет одеяла, нет спасения. Этот страх въелся в меня, стал частью меня, как татуировка, которую не соскрести. Я запомню его на всю жизнь — этот момент, когда я понял, что потерял себя.
И вот я стою здесь, в этом кошмаре, где воздух густой от вони крови и гниющей плоти. Мои ноги тонут в багровой жиже, хрустят кости под сапогами — чьи-то, сотни, тысячи. Глаза горят от слёз, что я не могу пролить, горло сдавлено криком, что не вырвется наружу. Руки дрожат, покрытые коркой чужой смерти, и я не могу отмыть их, не могу стереть этот запах, этот вкус. Кто я теперь? Убийца? Монстр? Орудие в чужих руках? Мой разум кричит, бьётся о стены черепа, но тело движется само — как марионетка, чьи нити дёргает кто-то другой.
Передо мной — тени прошлого, лица тех, кого я раздавил, чьи жизни оборвал. Дети. Они смотрят на меня пустыми глазницами, шепчут что-то беззвучное, и их голоса — как ветер в разрушенном городе — ввинчиваются в мозг. Я хочу закричать: «Простите! Я не хотел!» — но слова застревают, душат меня. В груди — раскалённый ком, он жжёт, разрывает, и я падаю на колени, в эту грязь, в эту кровь. Мои пальцы вцепляются в землю, ногти ломаются, а я всё рою, будто могу выкопать прощение, выкопать себя прежнего.
Но там, в глубине, только тьма. Она смотрит на меня — огромная, бездонная, с голодной ухмылкой. Она знает, что я её часть. Она ждала меня всё это время. И я слышу её шёпот — холодный, как лезвие, что касается шеи: «Ты мой, Брэндон. Ты всегда был мой».
Сзади шаги. Тяжёлые, уверенные. Джейн — или то, что от неё осталось, — приближается. Её смех — как скрежет металла о камень, режет уши, впивается в нервы. Я оборачиваюсь, и её глаза — красные, горящие, как угли в аду, — пронзают меня. Она не человек. Она никогда не была человеком. И я — её кукла, её оружие, её пёс на цепи.
— Вставай, — шипит она, и её голос — яд, что течёт по венам. — Мы ещё не закончили.
Я пытаюсь сопротивляться, цепляюсь за остатки себя, но они рассыпаются, как прах. Мои ноги поднимаются сами, тело подчиняется, а разум воет, запертый в клетке. Ужас захлёстывает меня волной — холодной, липкой, бесконечной. Я не хочу идти. Не хочу убивать. Не хочу быть этим. Но я иду. Шаг за шагом, в пропасть, из которой нет возврата.
Что я наделал?
И где-то вдали, за гранью этого кошмара, я слышу эхо её смеха — Тори. Она зовёт меня, но я не могу ответить. Я потерял её. Потерял себя. И теперь я — лишь тень, что шагает во тьму, ведомая чужой рукой.
Я был марионеткой на ниточках. Как кукла, убивал людей с щитами и мечами, пытавшихся мне помешать. Защитить что-то. Огородить меня и Джейн от чего-то. Мужчины и женщины в белых одеждах — кто-то поскромнее, кто-то побогаче. Они защищали свой дом. Свою святыню.
С молитвами на устах они пытались нас остановить. Но меня не остановить.
Я — ужас, вторгшийся в их дом. Меня не сдержать обычным оружием. На всей планете не найдётся существа, способного мне помешать.
Бегите.
Воспоминания возвращались, как огрызки яблока, срастающиеся после укуса. Она что-то делала со мной. Джейн, или тварь, которой она была. Изучала, нюхала, брала кровь. В отеле ей не удалось проткнуть мою кожу, но она поняла, что я могу навредить себе сам. Она была права. Ногтем я вспорол руку, а она, взяв кровь в рот, пришла в восторг. Никогда я не видел такой сильной эмоции счастья. Обезумев, она выпила много крови, затем что-то сделала, и рана зажила. Магия? Но как? В моём мире её не должно быть, Фейт ведь говорил…
Меня обманули? Не знаю.
Путь в пустыне. Город в песках. Не руины, а настоящий город с людьми. Всех убила. Всех убил…
Проход в городе во мгле. Город, полный людей в белых балахонах. Фанатики? Нет, ученики и простые люди с книгами и смехом. Пока не увидели меня. В крови.
Убийство. Смерти и кровь. Я стал оружием. Абсолютным и неостановимым. Попытки нас убить. Защита Джейн — как кукла, закрывал её от ударов и стрел. Взрыв под ногами, осколки, не долетевшие до нас. Воспоминания обрывочны, как кадры старого кино.
Что же я наделал…
Спустя бесконечность образов и тьмы, свет возвращался ко мне. Медленно, но верно, я возвращался. Контроль спал. Солнце, слепившее глаза, словно старый друг, шептало: «Я тут. Я рядом».
Глаза, тяжёлые, как сталь, медленно открылись. Головная боль, давно забытая, напомнила о прошлой жизни. Где я?
Я не успел оглядеться. Меня резко вздёрнули, шея оказалась в тисках. Воздух, сухой, как в пустыне — что оказалось правдой, — проходил будто через соломинку. Яростные глаза мужчины с белыми волосами, пустынные барханы, одежда, что чесалась, и слабость во всём теле. Что происходит?
— Назови хоть одну причину оставить тебе жизнь, богомерзкий выродок.
Я попытался мысленно пронзить его лазерами, но не смог. Мои силы… их не было. Мир стал прежним, как в прошлой жизни. Жарко, трудно дышать, всё тело болит. Что происходит?
Капилляры в глазах лопались, воздух, словно заветный приз, не доходил до меня. Я не мог говорить, а два солнца справа и слева от человека, державшего меня за шею, поразили до глубины души. Где я? Что случилось?
Спустя секунды борьбы за жизнь, поняв, что он не даёт мне дышать, меня отпустили. Как мешок с мусором, я рухнул в песок, что набился в рот. Сделав сладкий вдох, я отполз от огромного Экзорциста.
Я вспомнил последние мгновения в своём мире. Тварь, Апофия, что контролировала меня, назвала его так. Какой, к чёрту, Экзорцист? Он напоминал моего командира в лучшие годы — убийственный взгляд, руки, способные ломать хребты, лицо зверя.
Чёрт, как это произошло? Попасть под контроль, лишиться сил и оказаться в другом мире. Подняв голову после судорожных вдохов, я убедился: всё очень плохо.
Барханы и песок простирались до бесконечности во все стороны. Ни машин, ни дорог, ни городов, ни людей — только я и он. И два проклятых солнца, которые в моём мире сожгли бы планету.
На вопрос громилы и в попытке избежать смерти я выдохнул:
— Я смогу вытащить нас отсюда.
Я говорил правду. Скептическое лицо Экзорциста напрягло меня. Как вернуть силы? Без них меня убьёт не слабость или обезвоживание, а его руки.
***
Обновлено: 15.02.2026