Он приходит в себя в зелёной жидкости, скованный по рукам и ногам, без одежды и без единого воспоминания о том, как здесь оказался — в голове только смутный обрывок: поход в круглосуточный магазин за лапшой быстрого приготовления. Вокруг — ряды таких же цилиндрических резервуаров с людьми всех возрастов, а командуют всем этим облачённые в рясы служители неведомого культа. Вскоре герой понимает: он не пленник на продажу, а подопытный — существо без имени, известное только как «номер тринадцать», чьё тело священники методично усиливают болезненными экспериментами, а затем выставляют против таких же несчастных на арене, где на исход боёв делают ставки сами же служители культа ради развлечения.

Изо дня в день он убивает по приказу — то приговорённых бунтарей, то случайных узников, — не задавая вопросов и стараясь ничего не чувствовать. Но одно за другим происходящее начинает давать трещины: проклятие погибающего смертника не выходит у него из головы, а спокойный старик перед смертью говорит герою что-то такое, отчего занесённая для удара рука впервые замирает. Вместе с чужой кровью на арене герой понемногу теряет и себя — стирается даже память о собственном имени, — но именно в этот момент в нём просыпается первое сомнение: а должен ли он и дальше оставаться послушной марионеткой в руках безумного культа.

Он приходит в себя в зелёной жидкости, скованный по рукам и ногам, без одежды и без единого воспоминания о том, как здесь оказался — в голове только смутный обрывок: поход в круглосуточный магазин за лапшой быстрого приготовления. Вокруг — ряды таких же цилиндрических резервуаров с людьми всех возрастов, а командуют всем этим облачённые в рясы служители неведомого культа. Вскоре герой понимает: он не пленник на продажу, а подопытный — существо без имени, известное только как «номер тринадцать», чьё тело священники методично усиливают болезненными экспериментами, а затем выставляют против таких же несчастных на арене, где на исход боёв делают ставки сами же служители культа ради развлечения.

Изо дня в день он убивает по приказу — то приговорённых бунтарей, то случайных узников, — не задавая вопросов и стараясь ничего не чувствовать. Но одно за другим происходящее начинает давать трещины: проклятие погибающего смертника не выходит у него из головы, а спокойный старик перед смертью говорит герою что-то такое, отчего занесённая для удара рука впервые замирает. Вместе с чужой кровью на арене герой понемногу теряет и себя — стирается даже память о собственном имени, — но именно в этот момент в нём просыпается первое сомнение: а должен ли он и дальше оставаться послушной марионеткой в руках безумного культа.