— Ой, беда! Смерти ищут! Зачем же они к парадным воротам поперлись?! — вдруг вскрикнул сторож.
Старик в панике хлопнул себя по бедру и запрыгал на месте, словно на горячих углях. В одно мгновение забыв о существовании Юй Цин, он проявил удивительную для своего возраста прыть и пулей вылетел из будки, устремляясь наперерез процессии.
Юй Цин, проследив за его взглядом, увидела вдалеке несколько смутно знакомых фигур, сопровождаемых плачем. Она мгновенно догадалась, в чем дело: родственники погибшего парня несли тело или шли разбираться, и по незнанию или от горя направились к главному входу, что считалось дурной приметой.
Воспользовавшись суматохой, она, не теряя ни секунды, скользнула в сторону и поспешно ретировалась.
Некоторое время Юй Цин бесцельно бродила по улицам уездного города, пока наконец не нашла место, которое старик назвал «станцией».
Это была просто большая утоптанная земляная площадка на окраине. Под двумя раскидистыми деревьями, дающими хоть какую-то тень, сидели на корточках или стояли, переминаясь с ноги на ногу, несколько человек. Судя по их дорожным сумкам и тревожным взглядам, которыми они сканировали дорогу, это были простые люди, ожидающие попутного транспорта до города.
Приход Юй Цин не вызвал особого интереса — на нее лишь мельком взглянули и тут же отвернулись, погруженные в свои заботы.
Конец октября в уезде Чаоян был временем контрастов. После Национального праздника погода стала капризной: утром и вечером, когда выпадал иней, холод пробирал до костей так, что впору было надевать ватную куртку. Зато в полдень, когда солнце входило в зенит, на пару часов наступала такая жара, что хотелось остаться в одной рубашке.
Юй Цин нашла свободное местечко на обочине и присела. Теплое солнце разморило ее, и она начала клевать носом, погружаясь в дремоту. Очнулась она только тогда, когда наконец удалось втиснуться в старенький, дребезжащий автобус, идущий в город. Жесткая тряска на ухабах мгновенно выбила из нее остатки сна.
• • •
В то же самое время, но в противоположном направлении, развивались совсем иные события.
На развилке дорог, где грунтовка уходила в сторону, с попутной бычьей повозки сошли двое — Ми Чжу и его жена Ли Цзюйхуа.
Едва телега отъехала, Ли Цзюйхуа, которая всю дорогу молчала, словно набрав в рот воды, наконец дала волю языку. Слова, копившиеся в ней все утро, прорвались наружу бурным потоком жалоб.
— Старик, ты только послушай! Как же тяжко быть и приемной матерью, и свекровью в одном лице! — запричитала она, всплескивая руками. — С тех пор как ты притащил эту «звезду несчастья» в наш дом, разве я к ней плохо относилась? Разве мы ее голодом морили? Или, может, раздетой держали?
Она перевела дух и продолжила с еще большим жаром:
— Пять лет прошло! Пять лет ни слуху ни духу, и вот наконец от сына весточка пришла! Он в люди выбился, человеком стал! А эта дрянь, эта дешевка, тут же начала козни строить! Не может она спокойно смотреть, как нашей семье счастье привалило! У нее же нутро гнилое, черное! Не зря ее родня в канаве бросила, только ты, дурак старый, по доброте душевной подобрал...
— Хватит уже, замолчи, — оборвал ее Ми Чжу, затягиваясь самокруткой с дешевым табаком. — Сейчас не время языком чесать. Главное — найти ее и не дать ей испортить сыну свадьбу. Шевели ногами!
Сказав это, он ускорил шаг, заставляя жену почти бежать следом.
— Да я бы и слова про нее не сказала, тьфу, вспоминать — только удачу отпугивать! — Ли Цзюйхуа картинно ударила себя в грудь, изображая крайнюю степень душевной боли. — Зря ты ее тогда спас! Не вытащил бы — и проблем бы сейчас не было! Тьфу! И ведь всего лишь в обморок упала, не сдохла же! Зачем в больницу поперлась? Деньги девать некуда? Слышишь, старик, как придем, ни копейки за эту дрянь не плати! Пусть сама выкручивается!
— Мы еще не знаем, что там стряслось, так что помалкивай и иди быстрее! — буркнул Ми Чжу, заложив руки за спину и не желая больше слушать ее нытье.
— «Добрый ты наш»! — огрызнулась Ли Цзюйхуа, но про себя вздохнула с облегчением. Раз муж молчит, значит, платить не собирается.
Они неслись к больнице, не жалея ног. Но когда, запыхавшись, они ворвались в приемный покой и начали расспрашивать персонал, их ждал жестокий удар: Юй Цин выписалась и ушла еще рано утром.
— Ушла?! Эта паршивка сбежала?! — Ли Цзюйхуа в исступлении вцепилась в решетку окошка регистратуры, едва не просовывая голову внутрь. — Да как вы посмели ее отпустить?! Вы что, не могли ее задержать?!
— Тетушка, попрошу выбирать выражения и соблюдать культуру речи! — сотрудница регистратуры, женщина по фамилии Ли, с грохотом опустила журнал записей на стол.
Ее терпение лопнуло. Мало того, что эта деревенская баба орала на всю больницу, так еще и претензии предъявляла совершенно нелепые.
— Пациентка выздоровела и имела полное право выписаться. Это больница, а не тюрьма! На каком основании мы должны были удерживать гражданку против ее воли?
— Да это... да как же так... да она... — Ли Цзюйхуа, которая в своей деревне могла перекричать любого, здесь, перед лицом городской «интеллигенции» в белом халате, мгновенно сдулась.
В ее глазах городские жители были существами высшего порядка, и строгий тон сотрудницы заставил ее растеряться и онеметь.
— Нечего тут «экать» и «мекать»! Если вам не нужна медицинская помощь, покиньте помещение и не мешайте работать! — отрезала сотрудница.
Регистратор Ли сама была женщиной и матерью, и слышать, как эта старуха называет молодую девушку «дрянью» и «паршивкой», ей было физически противно. Перед ней стоял классический образец злобной деревенской свекрови, отравляющей жизнь невесткам, и она не собиралась с ней церемониться.
— А ну, отойди, дай я!
Ми Чжу, видя, что жена только портит дело, грубо оттеснил ее от окна. Его лицо, изборожденное глубокими морщинами, мгновенно расплылось в заискивающей, приторной улыбке, напоминающей печеную хризантему.
— Товарищ, вы уж простите мою старуху. Она всю жизнь в деревне прожила, света белого не видела, вот и несет околесицу. Не принимайте близко к сердцу, она женщина темная, неграмотная...
Обновлено: 22.01.2026