В племени уже готовились к трапезе, а Хань Чэн, захватив осколок разбитого горшка, набрал из костра горячих углей и направился наружу. Подумав, он велел подошедшему Хромому прихватить охапку сухих дров и последовать за ним. Подойдя к вчерашнему бревну, он высыпал угли из черепка, развёл с помощью принесённых Хромым дров небольшой костерок. Когда огонь разгорелся, он двумя палками подхватил подходящий по размеру уголёк и опустил его в выдолбленное накануне углубление.
Отделённый от костра уголёк сразу же начал тухнуть, дымясь и чернея, словно вот-вот окончательно погаснет. Хань Чэн, за год с лишним тесно сдружившийся с огнём, конечно же, не позволил бы ему так просто «умереть». Он глубоко вдохнул, сложил губы трубочкой и принялся делать угольку искусственное дыхание. Разумеется, не по-настоящему, иначе после такой процедуры его собственные губы превратились бы в подобие поджаренных сосисок.
«Фу-у-ух…» — присев на корточки и склонив голову, Хань Чэн донёс до почти затухшего уголка животворящее дуновение. Тронутый его заботой, уголёк моментально отозвался, покраснев и вновь воспрянув к жизни. Оказывается, искусственное дыхание — поистине незаменимый навык в походных условиях. Пригодится не только для спасения утопающих красавиц, но и для реанимации угасающих угольков.
Вдохновлённый вниманием, уголёк принялся рьяно излучать свет и тепло. Его чувства были столь пламенны, что и прилегающее дерево прониклось ими, начав тлеть. Глядя, как под воздействием жара углубление понемногу углубляется и расширяется, Хань Чэн прослезился. Куда ж ему было не плакать — проклятое бревно дымило так, что глаза просто невозможно было держать открытыми...
Пока он не превратился в вяленую мясную полоску от слёз, Хань Чэн прекратил реанимационные процедуры над изрядно уменьшившимся угольком. Он поднялся, оглядываясь в поисках подходящего предмета, который мог бы послужить поддувалом. Увы, ничего подходящего не нашлось. Будь здесь бамбук — всё было бы просто: достаточно пробить перегородки между коленьями — и превосходное поддувало готово. В этот момент Хань Чэн особенно остро ощутил тоску по бамбуковой роще из его прошлой жизни.
Увы, за год с лишним он так и не встретил здесь ни единого намёка на бамбук. Хотя, возможно, дело было в том, что внешний мир был слишком опасен, а он сам редко покидал пределы поселения. Не найдя подходящего, Хань Чэн принялся напрягать извилины. Его взгляд упал на внушительную груду костей, скопившуюся в племени за долгое время. Из-за массового производства костяных лопат запасы изрядно поубавились, но это не мешало ему отыскать нечто пригодное для поддувала.
Для лопат использовались плоские, широкие кости, а ему требовалась длинная, полая внутри кость цилиндрической формы. Покопавшись, он извлёк костяшку длиной сантиметров двадцать и диаметром около двух-трёх сантиметров. Он не мог определить, какому животному она принадлежала — с его прихода племя в основном питалось рыбой. Осмотрев находку, он остался доволен: кость была цела, костный мозг извлечён почти полностью — оставалось лишь слегка её доработать.
Взяв тонкую палочку, Хань Чэн принялся прочищать костяной канал. Немного поколотив ею о землю, он вытряхнул чёрный мусор, заглянул внутрь — слабый просвет свидетельствовал, что канал проходил насквозь. Промыв кость водой, он поднёс один конец к губам и подул. Поток воздуха показался ему слабоватым, и он снова принялся ковырять палочкой, периодически проверяя результат.
«М-м?» — Хань Чэн, всё ещё дувший в кость, недоумённо поднял голову. Перед ним стояли две ноги, а в руках у их владельца была большая миска с парящей ушицей из солёной рыбы, щедро приправленной любимой всеми зеленью рапса.
— Божественный Сын, поешь, — раздался знакомый голос Старшего Брата. Но на сей раз в его привычном голосе сквозила осторожность, словно у провинившегося ребёнка. — Это... невкусное.
Он протянул миску, полную густой наваристой похлёбки, а другой рукой потянулся за костяной трубкой, всё ещё зажатой в губах Хань Чэна. Странное поведение Старшего Брата имело свои причины. Поначалу он не понял странных действий Божественного Сына, но затем до него дошло: Божественный Сын голоден! Настолько, что принялся глодать старую высохшую кость! И в этом была его вина!
Если бы он не увлёкся так вчера вечером и не проспал, задержав приготовление завтрака, Божественный Сын не дошёл бы до такого состояния... Поэтому, едва ушица сварилась, Старший Брат сразу же наложил полную миску погуще и поспешил к изголодавшемуся Божественному Сыну.
Поесть? Это невкусное? Хань Чэн недоумённо поморгал, глядя на напряжённое, полное вины лицо Старшего Брата и его действия, затем опустил взгляд на кость у своих губ — и вдруг всё понял. Он сморщил нос. Неужели он выглядел как тот, кто в голоде способен глодать подобные окаменелости?
— Это... для раздувания огня, не есть, — поспешил он объяснить, стараясь избежать клейма «костегрыза» и развеять вину Старшего Брата. Судя по тому, как тот поглядывал на кость, Хань Чэн сомневался, что ему легко будет избавиться от этого ярлыка.
Но что важнее — утолить голод. Чёрт с ним, с ярлыком, сначала нужно поесть. Вымыв руки, Хань Чэн принялся уплетать ушицу. Старший Брат, пристроившись поодаль со своей миской, украдкой поглядывал на Божественного Сына. Тот не позволил забрать кость, и его терзала тревога, как бы Божественный Сын снова не принялся за неё...
«Фу-у-ух…» — Хань Чэн, набрав воздуха, вновь принялся раздувать огонь.
Костяная трубка оказалась прекрасным поддувалом. Она позволяла сохранить дистанцию с угольком, избавляя от дыма и слёз. К тому же, благодаря узкому каналу, воздух выходил под большим давлением, поддерживая горение куда эффективнее, чем при прямом дутье ртом, да и сил экономилось больше.
По мере того как уголёк продолжал исправно отдавать тепло, паз в бревне становился всё глубже и шире — куда быстрее, чем при долблении каменным зубилом. Но возникла новая проблема: уже выжженная часть продолжала тлеть и выгорать. Продолжай он в том же духе, к моменту достижения нужной глубины паз оказался бы безнадёжно испорчен.
Обновлено: 20.01.2026