Мир окрасился в белое.
Гули, карабкавшиеся по стенам, вспыхивали голубым пламенем и падали вниз. Огры-зомби, ломившиеся в ворота, рассыпались с хриплым стоном, а вместе с ними сгорало и всё прочее нечистое отребье.
— Святая дева! Святая дева пришла!
— Ура-а-а-а-а-а!
Солдаты ликовали. Воспряв духом, они дружно сбрасывали со стен ещё горящих гулей. Появление одного-единственного человека перевернуло безнадёжный бой.
Старый рыцарь облегчённо выдохнул. Подбодрив воинов, он направился к Святой деве — и вдруг, широко распахнув глаза, рванулся к ней бегом.
Святая дева пошатнулась.
— Святая дева!
Старый рыцарь подхватил её. Белая девушка слабо улыбнулась.
— Всё хорошо, дедушка.
— И всё же…
— Вы же сами знаете, как это бывает.
Святой её называли потому, что «сосуд» для божественной силы у неё был куда больше, чем у любого другого.
Но даже так — испепелить разом тысячи гулей было непосильной ношей для её тела.
— Я ведь говорил вам — берегите себя!
— Положение казалось отчаянным.
— Если вы свалитесь, всё пойдёт прахом.
С горьким привкусом во рту произнёс старый рыцарь. Ему было невыносимо, что они вынуждены взваливать всё на ребёнка.
И всё же иначе было нельзя. Пока континент один за другим падал, выжить им удавалось лишь её милостью.
— Как там бой?
— Благодаря вам…
Понимала ли она, что у него на сердце, или нет —
— …победили.
Она лишь широко улыбалась. Как всегда.
Время понеслось вскачь. И в глазах Доджуна происходящее тоже замелькало, будто кто-то ускорил воспроизведение.
Война была выиграна, и теперь повсюду шло восстановление.
«Лица у них светлые».
Солдаты чинят рухнувшие стены, женщины носят им еду, между ними весело снуёт смеющаяся ребятня.
Не отрываясь от дел, они то и дело собирались, чтобы воздать молитву солнцу. Распоряжались этим жрецы и настоятель храма.
И ещё —
— Святая дева! Я сделала ожерелье из амафоры! Это вам!
— Спасибо, Лейла.
Святая дева.
Девочка протянула ей ожерелье из лепестков детской ручкой, и Святая дева ласково погладила её по голове. С белыми волосами и в столь же белом одеянии — она была белой с головы до пят.
«У нас в стране… была бы сейчас разве что первокурсницей?»
По меркам этого мира Святая дева уже несколько лет как считалась взрослой. Но по меркам Доджуна — ещё совсем ребёнком.
И этот ребёнок, пусть и заёмной у бога силой, отбил тысячи нежити.
— С-Святая дева! Я тут… вот…
В храме, обнесённом стенами, какое-то время царили мирные дни.
— Что это?
Юный рыцарь в нагруднике с выгравированным солнцем, весь красный, протянул ей бумажный свёрток.
— Фрукты. Отец сказал передать вам.
— Ах, спасибо.
Она улыбалась, как всегда, открыто и тепло.
Её любили все жители городка.
Но как любовь родителя к ребёнку отличается от любви брата к сестре, так и чувство юного рыцаря к ней было особым.
А она одинаково тепло относилась ко всем без разбора — и для юного рыцаря это, должно быть, было невыносимо горько.
«Хорошее время».
Под этими мирными картинами и Доджун чуть расслабился. Глядя на застенчивого рыцаря, он невольно вспомнил собственную юность.
Многое в ней он бы сейчас сделал иначе, но и таких воспоминаний, что не променял бы ни на что, было немало.
«Соын…»
И главным из них был, конечно, день, когда родилась Соын.
Воспоминание, от которого сама собой расплывалась улыбка.
— Ну, я тогда пойду.
— А, да! Извините, что задержал.
— Ничего страшного.
Святая дева, прижимая свёрток к себе, направилась в храм. Взгляд Доджуна сам потянулся за ней — это движение он не контролировал.
Что это значит, он понимал прекрасно.
Какое-то время тянулись будничные сцены. Настолько мирные, что не верилось, будто здесь вообще шла война.
Всё перевернулось в день, когда с неба упал первый снег.
— Кх-х! Отступать! Отступать! К храму! Там встанем новой обороной!
На этот раз война оказалась куда жесточе. Со всех сторон хлынули войска, многократно превосходящие прежние.
Снежная стынь сковывала живым руки и ноги, но изначально холодным нечистым тварям было всё равно.
В итоге сдали ворота, сдали улицы… и в конце концов засели в осаде в самом храме.
— Сэр Польман! Они идут!
— Держать! Прорвутся здесь — всё кончено! Держать любой ценой!
Гремели хриплые крики. Даже в безнадёжном положении мужчины бились отчаянно.
А за их спинами, ревностнее всех, очищала нежить и исцеляла своих Святая дева.
И вдруг —
Х-хрясь!
— А-а-а!
Из её правого глаза торчала стрела.
Одна стрела, которую не сбили на подлёте, нашла свою цель.
— Святая дева упала!
— Святая дева!
Стрела, насквозь пробившая её правый глаз, начала сочиться зловещей чёрной аурой.
Несколько солдат успели подхватить её осевшее тело, но рана была смертельной.
Лица их искажались. В её уцелевшем глазу отразилось небо.
И там, в вышине, бледнела сотканная ею завеса света.
— А…
Единственный её глаз дрогнул. Цепляясь за угасающее сознание, она бессознательно потянулась рукой вверх.
Свет, тающий в небе, показался ей словно бог, отворачивающий от них спину.
— Святая дева!
— Нет!
Но рука её так и не дотянулась.
Чернота.
Будто чья-то память погасла — на мгновение всё кругом стало непроглядным.
А когда картина вновь развернулась, прошло уже немало времени.
«…Все мертвы».
Развалины храма. Внутри — груды обломков. Знакомый Доджуну пейзаж лабиринта.
И тут среди наваленных горой тел что-то шевельнулось.
Поднялась женщина — со стрелой, торчащей из правого глаза.
Она бессмысленно смотрела в потолок, потом вдруг вздрогнула. Затрясла головой, обводя взглядом всё вокруг.
— А…
В её взгляд попадали те, с кем она вместе плакала и смеялась.
Сирота, она дороже всего на свете ценила свою храмовую семью.
Зрачок её затрясся, как от землетрясения.
Куда ни глянь — повсюду тела, и все они были ей знакомы.
— Су!
Среди них она нашла самую близкую — служанку Су, что всегда была рядом, подругу и сестру.
У Су была вырвана половина горла, и она лежала уткнувшись в пересохший фонтан.
Не успевая утирать хлынувшие слёзы, Святая дева обняла мёртвое тело подруги.
Рука Су, которая всегда успокаивающе гладила её по спине, теперь была холодна и безжизненна.
Губы Святой девы задрожали. По привычке она произнесла имя бога.
Пусть Су унесёт с собой не только горькие воспоминания. Пусть, когда она достигнет твоих чертогов…
И в этот самый миг —
— А-а-а-а-а-а-а!
Всё её тело охватило голубое пламя.
Кожа обугливалась, кровь кипела. Невиданная, запредельная боль.
Она каталась по земле в исступлении. Острые камни и обломки металла рвали её плоть, но против этой боли это было ничто.
Наконец огонь погас, боль отступила.
И тогда она с ужасом осознала: тело её стало таким же, как у тех нечестивых тварей.
Этого не могло быть.
Она — Святая дева, обязанная нести по этой земле волю и милость бога.
Но…
— Су…
Какой в этом теперь смысл?
Из живых не осталось ни единого.
Безвольно опустившись наземь, она бессмысленно глядела в небо.
С неба всё так же падал снег.
Ледяные цветы, ложившиеся на руины, были до жестокого красивы.
«…»
Так она просидела не один день, глядя в небо. А полупрозрачный Доджун с каменным лицом смотрел на неё.
Его слова до неё не доходили, и взгляд её не мог его коснуться.
Так прошло несколько дней.
И вдруг в её глазу зажегся свет.
— …Их надо похоронить.
Это был свет человека, нашедшего себе дело.
Она откуда-то принесла две деревянные палки. Обмотала их тканью и сделала носилки.
Когда носилки были готовы, она, кряхтя, водрузила на них тело Су.
— А.
И в тот же миг поняла:
носилки она сделала, а нести вдвоём больше некому.
В итоге она потащила тело сама.
Не только Су — она перетаскивала тело за телом, одно за другим.
Цель — храмовое крематорий.
В учении Лаохи, бога солнца и жизни, был обычай сжигать мёртвых и хоронить пепел в земле.
Чтобы душа усопшего достигла бога в его солнечном чертоге, тяжёлая плоть должна сгореть.
И она жгла тела.
По одному, со всем почтением.
Пепел собирала в урны. Писала эпитафии на деревянных табличках размером с ладонь.
Глядя на готовую урну и маленькое надгробие, она сложила руки.
От того, что ей предстояло, хрупкое тело била дрожь, ещё не начав, она уже плакала.
— Н-не бойся! Ты ведь делала это всегда! Просто как обычно!
Она стиснула зубы.
В этом мире осталась она одна.
И утешать души умерших, провожая их в солнечный чертог, тоже могла только она.
Растрескавшимися губами она начала погребальный обряд. Стоило прозвучать молитве, как тут же вспыхнуло голубое пламя и принялось пожирать её плоть.
От боли молитва раз за разом обрывалась.
Но она снова и снова начинала её сначала. Чтобы их души не блуждали в этом мире, а взошли на небо.
— А-а-а-а! А-кх-х!.. Больно… больно!..
Закончив обряд над одной, она с рыданиями рухнула наземь.
А за её спиной, сжавшейся на полу, ещё лежали сотни тел.
Воспоминания тянулись бесконечно.
В какой-то момент свет в её единственном глазу начал гаснуть.
Тело покрылось бесчисленными ожогами, а волосы, прежде сверкавшие на солнце, давно сгорели дотла.
И понемногу она превратилась в существо, движущееся уже одним лишь механическим инстинктом.
— …
Доджун заметил, что снова стоит в часовне.
Будто что-то, неровно вырванное из его груди, мало-помалу возвращалось на место. Он медленно выдохнул.
Между тем гуль, закончив молитву, поднял с алтаря колокольчик. И это был уже не обычный колокольчик.
[???? ??? ???]
Из камней, костей и веток, скованный молитвой предмет. Ритуальный предмет для совершения обряда.
После того как она кремировала всех в храме, она взялась за вторую работу — изготовление этих предметов.
Почему-то надпись отображалась лишь как «???», но Доджун догадывался о свойствах.
Если коротко — усиление святой силы.
А смысл, вложенный в это…
«Это призыв о помощи».
Послание богу: освободи меня от дальнейших мук. Её отчаянный сигнал СОС.
Но сколько бы десятков ритуальных предметов она ни сделала, голос её до неба так и не дошёл.
Каждый из них в отдельности был слишком слаб.
«…»
[Один из эффектов «Источенной мантии веры» можно скопировать на «???».]
[Доступные для копирования эффекты:]
- Не подлежит ремонту
Перед глазами Доджуна висело окно копирования.
Стоит наложить на неё «не подлежит ремонту» — и всё. Собственная её молитва выжжет её, и регенерация уже не спасёт. Она умрёт.
И всё же.
Тук.
Доджун выпустил мантию из рук.
Затем подошёл к алтарю и принялся осматриваться. Гуль смотрела на него огромными глазами.
Вытащив все ритуальные предметы, разложенные по углам, Доджун выбрал из них два. Оба — из костей и камней, отвратительные с виду.
Но в противоположность внешности, внутри них теплилась тёплая аура.
[Один из эффектов «???? ? ??» можно скопировать на «???».]
[Доступные для копирования эффекты:]
- ????????
И снова — одни знаки вопроса. Может, эти предметы не считаются официально изготовленными, потому и значатся одними вопросами? Как повреждённый файл на компьютере?
Бог его знает. Возможно, когда-нибудь он узнает. Сейчас — нет.
Да и сейчас важно было совсем другое.
[Копирование произведено успешно.]
[Использованный «???? ? ??» уничтожен.]
Один из предметов в его руках рассыпался. То, что она создавала, превозмогая муки, вгрызаясь даже в Лейгиум, чтобы хоть чуть-чуть прибавить святой силы.
— Кх-ха?! Кх-ха-ах!
Даже такое отрешённое существо это вывело из себя — гуль бросилась на него. Доджун хладнокровно положил перед ней оставшийся предмет.
— Кх-ха?
Она замерла. Похоже, тут же почувствовала: аура этого предмета стала заметно сильнее.
Растерянную и сбитую с толку, Доджун оставил её и принялся одну за другой ломать остальные реликвии. Среди них были и сделанные ею самой, и старые, уцелевшие с прежних времён.
Он не делал между ними различий. Ломал все.
И с каждым разом в оставшийся предмет вливалась всё более мощная аура.
Молитвы её, прежде разбросанные, теперь надлежащим образом перетекали из одного предмета в следующий.
— …
Поняв это, гуль притихла и просто наблюдала.
Наконец десятки реликвий были разбиты, и остался последний.
Серебряное зеркало, потемневшее от времени до черноты.
Когда-то, ещё человеком, она любила и берегла его больше всего.
Это самое почерневшее зеркало теперь в руках Доджуна струилось сияющим светом.
Гуль ошарашенно протянула к нему руку.
От одной только ауры зеркала на её ладони вспыхнуло голубое пламя. Но она не обратила на это никакого внимания и взяла зеркало.
И снова сложила руки.
Молясь о том, чтобы на этот раз её голос наконец достиг небес.
Через мгновение —
всю часовню затопил взрывной поток солнечного света.