Она клянётся всем, что ненавидит Шопена, ненавидит яблоки — и тебя. Но каждое «ненавижу» на самом деле кричит совсем другое: любовь, что застряла комом в горле и не отпускает уже три сотни дней. Здесь нет драконов и мечей — есть исповедь сердца, разрывающегося между обидой и нежностью, между памятью о той самой дате и мурчащим комочком счастья, что будит по ночам. Признание, которое стыдится назвать себя признанием: «Не любишь? Не люби… но знай — я твоя».

Она клянётся всем, что ненавидит Шопена, ненавидит яблоки — и тебя. Но каждое «ненавижу» на самом деле кричит совсем другое: любовь, что застряла комом в горле и не отпускает уже три сотни дней. Здесь нет драконов и мечей — есть исповедь сердца, разрывающегося между обидой и нежностью, между памятью о той самой дате и мурчащим комочком счастья, что будит по ночам. Признание, которое стыдится назвать себя признанием: «Не любишь? Не люби… но знай — я твоя».