С началом эпохи Кэхваки (п.п. эпохи Просвещения) улицы Кёнсона заполонили курумахики — рикши, которые так называли японцы. В отличие от паланкина, который требовал усилий нескольких человек, рикша стоила дёшево, а чтобы сесть в неё, не требовалось особого положения в обществе. Потому именно рикши стали излюбленным средством передвижения для кисэн (п.п. женщин, обученных изящным искусствам).
— Чон Сам, видишь ту даму, что ждёт рикшу? — Пэк Му Ёль лёгким движением подбородка указал на женщину, стоявшую на обочине кёнсонской улицы. На его жест Чон Сам, слуга мужчины, коротко кивнул.
— Вижу. По тому, как она одета, и не скажешь, что она из Чосона.
— Теперь я скажу, что тебе сейчас нужно сделать. Ступай туда, где она ждёт, и вели рикшам её не брать. Как раз сейчас пора, когда во дворце цветы распускаются, так что особых сложностей быть не должно.
— Ну, это ведь не проблема. Стоит только назвать ваше имя — и во всём Кёнсоне не найдётся того, кто вам откажет. Только неужто вы и вправду хотите соблазнить эту даму?
— Живо.
На настойчивый приказ Пэк Му Ёля Чон Сам (Джи До Нён) почесал в затылке и поспешно ринулся прочь.
Женщина переступала с ноги на ногу и с тревогой осматривалась вокруг: рикши всё не появлялись. Ей ведь говорили, что здесь можно поймать транспорт, но то экипажи оказывались заняты, то уже кем-то были заказаны.
В этот момент раздался скрип, и перед ней остановилась рикша. Но внутри уже сидел мужчина. Женщина с досадой вздохнула, когда тот неожиданно обратился к ней.
— Куда путь держите?
Она вздрогнула от внезапного вопроса, но услышав мягкую японскую речь, расплылась в улыбке.
— Вы японец?
— Нет, я человек из Чосона. Просто по одежде подумал, что вы японка, вот и задал вопрос на японском. А вы, выходит, чосонский язык понимаете?
— Понимаю. Но почему вы вдруг ко мне обращаетесь?
Мужчина, Пэк Му Ёль, с добродушной улыбкой пояснил уже на чосонском.
— Видите ли, мне показалось, вы давно ждёте рикшу. Стало жаль. Вы, наверное, не знаете: сейчас во дворце распускаются цветы, поэтому все кисэн активно перемещаются, и в Кёнсоне рикшу не сыскать. Если не сочтёте за труд, позвольте довезти вас до места назначения. Места в рикше вдоволь для двоих.
— Нет, всё же… с незнакомым человеком…
— Понимаю. Тогда уступлю вам место.
— Почему вы…
Пэк Му Ёль достал из-за пазухи носовой платок, аккуратно постелил его на сиденье и сошёл с рикши. Женщина растерялась от неожиданной любезности, но последовавшие слова заставили её сердце учащённо забиться.
— Никакого умысла. Просто захотел помочь тому, кто в беде. А если этот кто-то, к тому же, столь прекрасен, разве есть причина отказать себе в этом?
Он протянул руку, помогая ей сесть в рикшу, и снял с головы фетровую шляпу. При виде его лица без головного убора у сердце женщины снова пустилось вскачь. Пэк Му Ёль, будто не замечая её смущения, с едва заметной улыбкой проговорил:
— Моё имя — Пэк Му Ёль.
— А моё…
— Не стоит. Скажете в другой раз. Если судьба вновь сведёт нас. Пошевеливайся, отвези барышню.
Когда Пэк Му Ёль поторопил рикшу, экипаж тронулся, удаляясь по улице Кёнсона. Женщина, сидя внутри, то и дело украдкой оборачивалась, следя за всё более отдаляющейся фигурой мужчины. Наконец, когда рикша скрылся из виду, рядом возник Чон Сам.
— Господин, а кто она такая?
— Она — одинокий цветок, заточённый в клетку, и приданое к бесконечно острому клинку. Говорят, она вечно грезит о побеге. Потому, иногда тайком приходит в литературную лавку Кёнсона, и изучает книги, прежде чем вернуться. Прямо как сейчас.
— Неужели, чтобы встретить её, вы две недели с утра до вечера слонялись возле лавки?
— Ну а если так?
— Но ради чего вы прилагаете столько усилий?
— Я уже сказал достаточно, чтобы ты понял. Её зовут Мисаки. Она владеет чосонским так же искусно, как и японским, и очень интересуется чосонской литературой.
— Но рикша ведь поехала в сторону…
— В сторону генерал-губернаторства Чосона. И что в этом странного?
— Как же не странно… Сколько женщин в этот час туда направляются?
— Нет в том ничего необычного. Ведь эта дама… — Чон Сам шокированно распахнул глаза, услышав слова господина, — …единственная дочь генерал-губернатора Чосона, Терaути Арасукэ.
***
Из-за кулис Ён Су пристально смотрела на сцену, где выступал Ён Гук. Сколько раз они делали прогоны — не сосчитать, но ни разу дрожь не была такой сильной, как сейчас. Давление взглядов многочисленных зрителей отличалось от напряжения, которое она ощущала на съёмочной площадке: это было нечто гораздо более сокрушительное.
— Ха-а…
Она перевела дыхание и украдкой взглянула на сцену. Ён Гук, объявивший начало спектакля, шагал вперёд с невозмутимым видом, словно модник, некогда разгуливавший по улицам Кёнсона. Сказать, что она не удивилась, было бы ложью.
«Неужели он не знает, что такое волнение?»
Она точно знала, что для него, как и для неё, это первый театральный опыт. И всё же Ён Гук вёл себя так, будто проглотил само слово «волнение». Даже блокинг выходил у него идеально. Словно прогоны, которые она видела, были лишь жалким подобием — сейчас он ещё мягче и свободнее контролировал сцену.
— Правда, удивительно?
В этот момент рядом возник руководитель труппы Ли Чан Хун и кивком указал на Ён Гука, игравшего на сцене.
— По идее, он должен был бы стушеваться перед старшими актёрами, а вместо этого — полностью завладел сценой. Несомненно, он не показывал всех своих возможностей на репетициях в этом месяце. Иначе с чего бы ему было так легко начать?
Поскольку время их выхода на сцену ещё не настало, они по-прежнему оставались за кулисами.
— Ничего необычного, что ты нервничаешь. Большинство театральных актёров волнуются, когда выходят на сцену — маленький у них стаж или долгие годы выступлений за плечами.
— А вы, руководитель, тоже волнуетесь?
— Ещё бы. Пусть это не то, что я чувствовал в свой первый выход, но играть перед таким множеством зрителей всё равно нелегко. К тому же и я, и остальные актёры возвращаемся на сцену после долгого перерыва. Глянь на Джи До Нёна, который играет Чон Сама: он ветеран с десятилетним стажем в театре, но лоб у него весь в испарине. Хотя из зала этого не видно, так что зрители об этом не догадываются.
Руководитель Ли Чан Хун и Ён Су одновременно посмотрели на сцену. У Джи До Нёна, который так много лет отдал театру, лоб и вправду блестел от холодного пота, выдававшего его волнение. Тем временем лицо Ён Гука оставалось безупречно белым — не были видно ни следа переживаний.
— Тот, кто способен всё это вынести и превратить волнение в удовольствие, и есть настоящий актёр театра. В этом смысле у него…
На сцене распутник неторопливо разгуливал по Кёнсону словно хозяин.
— …это врождённое, что уж тут.
***
Тем временем сцена преобразовалась в особняк.
Мисаки снова и снова перебирала в памяти всё, что её слуга рассказывал о человеке по имени Пэк Му Ёль.
— Он сын богача с несметным состоянием, с детства рос в достатке, в юности даже учился в Киото — настолько выдающийся человек. Но в Кёнсоне нет, пожалуй, ни одного человека, кто бы не знал его как казанову. Говорят, несмотря на наличие невесты, он распускал слухи о своих бесчисленных интрижках. Среди его пассий много японок, потому чосонцы с пренебрежением зовут его «псом Японии».
Когда он проявлял к ней любезность, он вовсе не казался таким человеком. Более того, когда парень снял фетровую шляпу и одарил её едва заметной улыбкой, она вспомнила любимого героя из романа «Жаркий цветок». От этой мысли ей вдруг снова захотелось увидеть ту улыбку. Мисаки осторожно провела пальцами по носовому платку Пэк Му Ёля, который он тогда постелил в рикше. В этот миг...
Тук-тук.
Раздался стук в окно, и створка слегка приоткрылась. В следующее мгновение в проёме показался человек, отчего и без того округлившиеся глаза девушки распахнулись ещё больше.
— Му Ёль?
— Не одолжите ли на мгновение свою прекрасную ручку — будет проще забраться.
— Как вы сюда попали? И откуда знаете, кто я?
Пэк Му Ёль, перелезший через окно, поправил одежду и спокойно пояснил:
— Хотите сказать, что вы единственная дочь генерал-губернатора Чосона, Тераучи Арасукэ? Я пришёл сюда, чтобы увидеть женщину по имени Мисаки.
— Как вы узнали моё имя?
— Нужно не так много времени, чтобы разузнать имя такой красивой особы. Женщина в западном платье и с обувью на каблуке — редкость в Кёнсоне. Вы и вправду не догадываетесь, почему я сегодня здесь?
На его слова Мисаки с тревогой и растерянностью в голосе ответила:
— Вам известно, что за самовольное вторжение вас могут не просто наказать?..
— Какая кара может быть страшнее, чем не увидеть вас? Не беспокойтесь. Тем более сегодня ваш отец в отъезде. На случай непредвиденных обстоятельств я подкупил полицейских, что патрулируют округу, и даже оставил человека, чтобы он следил за обстановкой. Но вижу, сегодня вам не до того. Потому я уйду.
— Подождите, — Мисаки с обеспокоенным выражением схватила его за полу сюртука. — Я слышала слухи о вас. Говорят, у вас есть невеста. И что вы распускали молву о множестве своих любовных связей. Это правда?
Пэк Му Ёль снял свою фетровую шляпу. В его взгляде, что прятался под полями, плескалась глубокая тоска. Он с тихой грустью заговорил:
— Когда-то я не смог противиться воле отца и был помолвлен. Я сын наложницы. Все считали, что моя мать не может родить, и отец привёл в дом молодую девушку из соседней деревни, чтобы та выносила ребёнка. Так на свет появился я. А ещё вместе со мной родилась моя сестра-близнец. Отец опасался, что слухи о ней станут пятном на его репутации, и, как я слышал, приказал оставить её в горах. Я и правда много блуждал: то противостоял отцу, то мучаясь виной перед сестрой. Но чувства, что я испытываю к вам, истинны. В тот миг, как я встретил вас, моё бесконечное бегство впервые стало любовью.
В это время Чон Сам, который внизу у стены подставлял ему спину, повернулся лицом к зрителям и пробурчал себе под нос:
— Ай, ну что за бред. Своими глазами видел, что господин родился от законной госпожи. Вот опять. Не Чосона он лучший повеса, а настоящий сказочник. Сказочник!
***
Не успел Чон Сам закончить фразу, как в зале раздался громкий, задорный смех.
В одном из рядов в зрительном зале режиссёр Шин Сон Хён наблюдал за спектаклем, присутствуя в качестве рядового гостя.
«Поразительно».
Совсем иное зрелище, чем он привык видеть на съёмочной площадке. Шин Сон Хён всегда считал, что Ён Гук — актёр, рождённый для кино. Разве он не в совершенстве владел особенностями киношной подачи голоса и движений? Но сейчас, на сцене, он выглядел по-настоящему опытным театральным актёром, не уступающим мастерам.
«Разве человек может так меняться?»
Образ молодого сурового священника из фильма «Исповедь священника» и нынешнее перевоплощение в чосонского повесу настолько отличались, что казалось, будто это два разных человека. Голос, интонация, выражение лица — всё настолько изменилось, что режиссёр не верил своим глазам.
Превосходна была не только игра актёров, но и постановка. Как слышал Шин Сон Хён, сценический режиссёр считался в театральных кругах настоящим вундеркиндом. И действительно — декорации воспроизводили улицы Кёнсона с такой точностью, что в этом не оставалось сомнений. Мягкий свет иллюстрировал постепенно ниспадающий алый закат, словно намекая, что на народ, который называли «белым» (п.п. из-за традиционной культуры и одежды), постепенно надвигается японское нашествие.
— Режиссёр, да он ещё до премьеры фильма станет звездой, — вполголоса сказал помощник режиссёра Ким Сок Чхоль, пришедший вместе с ним.
Шин Сон Хён только безмолвно улыбнулся.
Если честно, сначала он сомневался, сможет ли Ён Гук органично выглядеть в театре. Ведь кино и сцена — это словно разные вселенные. Но теперь, глядя, как он мастерски изображает самоуверенного повесу, можно было сказать, что образ молодого священника испарился, будто его и не было.
«Родился великий актёр».
Он смотрел на Ён Гука и верил в это безо всяких оговорок. Мужчина был знал: когда «Исповедь священника» выйдет на экраны, вся Корея заговорит об этом фильме.
Отснятый материал превзошёл даже сценарий, которым он так гордился. Но теперь, после окончания этого театрального фестиваля, Ён Гук всколыхнет страну не только как киноактёр, но и как театральный артист. Разве можно назвать новичком того, кто так владеет сценой?
Его свободная, чуть развязная манера, голос, движения — всё это идеально воссоздавало повесу. А шутки и экспромты, которые он время от времени бросал в зал, были настолько естественными, что нельзя было понять: подготовил он их заранее или всё рождалось в моменте.
— Но, господин, зачем вы пытаетесь соблазнить эту японку по имени Мисаки?
— Думаешь, это выглядит опасно?
— Ещё бы. Если она и вправду единственная дочь генерал-губернатора Чосона, искры последствий долетят даже до её батюшки.
В этот момент Пэк Му Ёль повернулся к залу и сказал, слегка прищурившись:
— Чем опаснее, тем привлекательнее. Точно так, как те розы, что пышно раскинулись.
В ответ на импровизацию Ён Гука женская часть зала разом взвизгнула от восторга.
Обновлено: 02.02.2026