Тук-тук.
Впервые после возвращения Ён Гук поднимался на театральную сцену. Сказать, что он не волновался — значит, соврать. Тем более, это была сцена труппы «Хэcон», где он работал в прошлой жизни. Словно на границе между случайностью и неизбежностью — он вновь ступил на подмостки. К тому же пьеса «Утро западного неба» была его театральным дебютом в той жизни.
«Шутка судьбы, не иначе».
Он сам не мог поверить в это. Услышав от сотрудников, что ищут исполнителя на роль второстепенного персонажа До Чон Су, он ощутил, будто это всё — розыгрыш, спланированный самим богом. Но будь это божественная проделка или плод одной лишь случайности — ему было всё равно.
«Ну что ж, сыграем как следует».
Когда заиграла вступительная музыка и свет софитов упал на сцену, зрительный зал уже был полон. В этот момент на сцену вышел мужчина (Ён Гук) с густо вымазанным углём лицом и прихрамывающий на одну ногу. Под мышкой он держал деревянный костыль и, волоча ногу, ковылял вперёд. В какой-то момент он швырнул костыль в сторону и произнёс:
— Вот уж, поистине, в мерзкое время живём, не так ли?
Акт первый, сцена первая.
Сценой был рыночный квартал. Среди торговцев и прохожих мужчина сидел на земле. Он — чистильщик обуви, но никто даже не бросал в его сторону взгляда. И это неудивительно: ведь всё происходило сразу после окончания Корейской войны. Какое уж там — не то что обувь носить, в те времена босиком не ходить — чудо. Мальчишка произнёс нечто жалобное, словно себе под нос. Но его голос, полный врожденной силы, с лёгкостью донесся до последнего ряда зала.
— Я был мобилизован в учебные войска, чтобы сдерживать северных ублюдков, что лезли на юг от Нактонгана. Тогда я был зелёным пацаном, ничего не соображал — только и было в голове, что спасти страну, вот и вцепился в винтовку своими детскими ручонками. Все старшие, кто пошёл со мной, погибли там же, а выжил один я — и остался вот в таком вот калечном состоянии. Эй, господин, проходите мимо? Дайте хоть ботинки почищу!
— Тцч.
— Скажите мне, можно ли в наши дни прожить, будучи чистильщиком обуви? Удобрять навозом — и то легче. Хоть бы и захотел, так тут таких попрошаек столько, что и податься некуда. На чём я остановился?.. Ах да, с траншей, говорите, начать стоит.
Незаметно, один за другим, к мальчишке-чистильщику начали подходить люди. Голос и мимика — как у старинного рассказчика, странствовавшего по Ханъяну. Он притягивал к себе взгляды, как магнит. Подняв с земли брошенный костыль, он принял такую позу, словно прижимал к плечу винтовку.
— Какой ребёнок хоть раз держал винтовку? За траншеей сыпались пули, гремели гранаты, над головой — то ли люди, то ли черт-те что — падали, будто дождь из кровавых ошмётков. Я мог только трястись, как осиновый лист. И вот однажды брат, сидевший рядом, получил пулю — и рухнул без звука. А мне, сам не понял с чего, кровь в голову ударила. Думаю: «всё, к чёрту, будь что будет». Высунулся из траншеи и давай палить куда попало. И вот, повезло — подстрелил северокорейского командира прямо в башку. Тут как тут появились какие-то армейские шишки, которых раньше и в глаза не видел, — хвалили, рисом с мясным супом угощали, да ещё и звание повысили. Вот тогда бы мне и бежать надо было. Ушёл бы — может, и не остался калекой. Ну как, хотите знать, что было дальше?
Тем временем актёр Со Чон Ин сидел в центральном ряду зрительного зала и внимательно следил за происходящим на сцене. Его взгляд неотрывно был прикован к Ён Гуку на сцене. То же самое можно было сказать и обо всех остальных зрителях. Казалось, их затянуло в болото, и они не могли выбраться из-под власти его голоса. Несомненно...
«Он же говорил, что никогда не играл в театре».
Невозможно.
Театральная и кинематографическая актёрская игра — совершенно разные дисциплины.
Если в кино актёр работает на камеру, обращённую к нему, то в театре зрители — прямо здесь, перед ним, на просцениуме. Привычки, приобретённые в съёмках кино, тут бесполезны. Приходилось менять всё — от дикции и интонации до мимики, необходимой для выражения сильных эмоций. Потому многие актёры, попробовавшие себя в театре, оставались лишь с горьким осадком в душе. Но...
«Как это вообще возможно?..»
Образ Ён Гука на сцене был ничем иным, как полным слиянием с образом студента-солдата До Чон Су.
***
Если нужно назвать самого известного драматурга Южной Кореи, то, безусловно, на ум первым приходит Чон Ён Дэ. Он написал такое количество пьес, что без преувеличения можно сказать — его имя связано с историей корейского театра на всём её современном и новейшем отрезке. Самой известной среди них была пьеса «Мой покой (Безветрие)», удостоенная Литературной премии Кореи в 1985 году.
Она покорила не только Англию, считающуюся священной землёй театра, но даже театралов США, и была переработана в западном стиле. Некоторые британцы настолько восхищались этим азиатским драматургом, что называли его «вторым Шекспиром».
Однако даже у такого мастера были свои тревоги.
Творческий кризис.
Для любого пишущего — это участь, от которой невозможно увернуться. Нередко случалось, что слова, так легко льющиеся раньше, вдруг исчезали, словно всё заволокло густым туманом. Вот и Чон Ён Дэ уже почти три года не мог написать ни единой строчки новой пьесы.
— «Утро западного неба», значит...
В поисках вдохновения он направился в университетский квартал — Тэхакно. Это место, где царят юность и романтика, и одновременно — это центр корейского театра. Здесь, голодая и перебиваясь одним лишь раменом, молодые люди сгорали от страсти к сцене. Именно сюда Чон Ён Дэ вернулся, чтобы вспомнить, с чего всё начиналось.
Занавес поднялся.
С каждой минутой его взгляд всё крепче прикипал к сцене — но вовсе не к главному герою. Пьеса, рассказывавшая о кошмарах Корейской войны, была выстроена безупречно: построение актов, смена сцен, оформление — всё вызывало восхищение. Однако больше всего его внимание притягивал не кто иной, как второстепенный персонаж.
До Чон Су.
В душе Чон Ён Дэ зародилось сомнение. С такой игрой этот актёр легко мог бы играть главные роли. В отличие от актёров кино, ограниченных рамками кадра, театральные исполнители должны передавать чувства всем телом, на всём пространстве сцены.
С этой точки зрения блокинг (п.п. расположение и передвижение по сцене) молодого актёра в роли До Чон Су был столь точен, что можно было сказать, что он управлял всей сценой.
Когда спектакль подошёл к концу, в голове Чон Ён Дэ не осталось никого, кроме исполнителя роли молодого солдата. Его внешность трудно было назвать обычной. Высокий рост, ярко выраженные черты лица — их невозможно было скрыть даже под сажей. В глубине души он жаждал ворваться за кулисы и немедленно узнать, кто он такой.
«Но это будет невежливо по отношению к младшим».
Он не хотел нарушать мгновения, когда актёры только что сошли со сцены и разделяют впечатления. Однако главное заключалось в другом: именно благодаря этому актёру, сыгравшему До Чон Су, в голове Чон Ён Дэ, как пробившийся сквозь засор трубу поток, внезапно вспыхнуло вдохновение, которое так долго было недоступно.
Он вернулся в свою мастерскую и без остановки застучал по клавишам печатной машинки. За окном сгущались сумерки, а за ними внезапно снова подступил рассвет. День проходил, но его руки не останавливались. Сколько времени прошло — неясно.
— Фух... Надо было хоть имя спросить.
Чон Ён Дэ, чувствуя, как затекли плечи, потянулся и встал с дивана. Как будто только этого и ждал, диван наконец с шумом расправился, словно спустил задержанное дыхание. Драматург открыл холодильник в мастерской, достал банку пива, откупорил и сделал глоток. Затем впервые за три года включил телевизор, который до этого совсем не трогал — ведь всё это время не мог писать. И в тот момент...
— Пф-ф! — Пиво фонтаном вырвалось у него изо рта.
На экране он увидел того самого актёра, которого накануне наблюдал на сцене в театре. Тот снимался в телевизионной рекламе. Театральный актёр, чьё харизматичное присутствие невозможно было описать словами, вдруг подмигнул Чон Ён Дэ с экрана.
— Красавчики любят яблоки.
***
Съёмки фильма подходили к концу. Разве не мчались они напролом последние три месяца? Теперь сутана казалась уже чем-то вроде школьной формы — настолько естественно ощущалась на нём. В редкие дни отдыха Ён Гук иногда наведывался в труппу «Хэсон», расположенную в Тэхакно.
«Тогда ведь нехилая шумиха поднялась».
Хотя он всего один раз заменил кого-то в роли второго плана, каким-то образом об этом пронюхали журналисты, и в итоге ему пришлось выслушивать упрёки от директора агентства. С тех пор ему строго-настрого запретили передвигаться в одиночку, без менеджера. Поэтому в последнее время Бон Чун ходил за ним, словно нянька.
— Ён Гук, ты же пойдёшь на церемонию вручения актёрской премии SBC на следующей неделе?
— Уже пора?
— Конечно. Сейчас в агентство каждый день звонят. Все переживают, что ты не сможешь присутствовать из-за съёмок. Директор, конечно, предупредил, что, возможно, ты не успеешь, потому что работа подходит к концу, но режиссёр Ким Чжин настаивает: «Ён Гук должен обязательно быть. Он ведь главный герой — как это, чтобы его не было?»
И в этом было что-то само собой разумеющееся.
Дорама «Юность» была проектом, который канал SBC вынашивал как заветную мечту в течение нескольких лет. И хотя это была всего лишь подростковая дорама, она побила рекорд, превысив 40% рейтинга — поистине удивительное достижение.
«А в прошлой жизни мне хоть раз давали премию?»
В том-то и дело. В прежней жизни он снимался в основном в эпизодах и ролях второго плана. Да что там — до появления этой дорамы в его послужном списке и вовсе не было ни одной серьёзной награды. В юности он жил жизнью, совсем не знакомой с понятием «везение на награды».
— Кстати, почему сегодня актёр Со не пришёл? — Бон Чун с недоумением посмотрел на закрытую дверь гримёрки. После совместного похода в труппу «Хэсон» они с актёром Со Чон Ином заметно сблизились и почти всё время проводили вместе, особенно в дни съёмок. Однако сегодня он не появился.
— Потому что сцена сегодня эмоционально тяжёлая.
Когда Ён Гук вновь взял в руки сценарий, Бон Чун, уловив его настрой, тихо и бесшумно вышел из гримёрки.
Да, сегодняшняя сцена и правда была важной. Даже Со Чон Ин, обычно весёлый и разговорчивый, славившийся лёгким характером, сегодня ни разу не показался в гримёрной — разве это не говорит само за себя? Предстояла сложная сцена.
— Доверился топору — а он тебе по ноге прилетел.
Юноша посмотрел на своё отражение в зеркале и улыбнулся.
***
— Сцена сто первая: «Раскрытие истины»!
Из морга торопливо вышел детектив Со До Гван. Лицо его выражало тревогу, какой прежде у него не бывало. И это не удивительно — ведь обнаружили пятую жертву.
Повреждение сердца, рана в форме креста на груди — всё говорило о том, что убийство совершено тем же человеком. Но по-настоящему страшная истина заключалась не в этом.
— Чёрт побери!
Со До Гван яростно ударил по рулю и выругался. Всё из-за того, что сказал патологоанатом. Маньяк, который до сих пор не оставлял ни отпечатков, ни волос, ни капли крови, на этот раз, разрезав грудь жертвы, кое-что туда вложил.
— Это, похоже, фигурка креста, — произнёс патологоанатом, — точно не серийного производства. Кто-то сделал вручную. И орудие убийства, по всей видимости — хорошо заточенный нож для резьбы по дереву. Следы полностью совпадают с предыдущими ранами.
Когда патологоанатом показал обнаруженную в теле жертвы фигурку в форме креста, глаза Со До Гвана распахнулись в ужасе. Ведь точно такой же крест лежал на его приборной панели в машине.
— Брат мой, вам подарить один?
Несколько дней назад, когда он побывал в приходе, молодой священник вручил ему эту вещицу. И именно такую нашли в груди жертвы. Был ли этот молодой священник убийцей? Или же настоящий преступник подстроил всё так, чтобы свалить вину на него? Пока было неизвестно. Однако...
Интуиция детектива Со До Гвана не обманывала. Она подсказывала: этот молодой священник и есть убийца. Он немедленно позвонил в приход и запросил местоположение подозреваемого. Выяснилось, что тот участвовал в благотворительном мероприятии, организованном для детского дома. Со До Гван тут же развернул машину и помчался к детдому.
— Где отец Матфей?! — он с угрозой схватил за рукав одного из работников учреждения. Тот, испугавшись, невольно попятился. Но как только Со До Гван вытащил из-под кожаной куртки своё полицейское удостоверение, сотрудник, запинаясь, начал говорить:
— О, он... он разговаривает с депутатом Ким Мин Чолем...
— Что?! Где именно?!
— На третьем этаже... в кабинете директора...
Со До Гван стиснул губы и стремглав бросился по лестнице вверх. За ним, держа камеру в руках, последовал оператор. Из-под двери кабинета на третьем этаже уже просачивалась густая тёмная жидкость. Со До Гван с силой распахнул дверь ногой.
Директор детского дома, в панике прятался под столом и дрожал, как осиновый лист. А Со До Гван... увидел это.
— ...
Старый депутат был безжалостно убит. Его грудь пробита острым ножом. Сквозь разорванную рубашку виднелся тот же самый вырезанный крест — как и у остальных жертв. И тут...
Шаг.
В комнате стоял молодой священник в чёрной сутане. Его одежда была забрызгана кровью — алые капли словно разлетелись по чёрному холсту. Белый воротник римского образца был пропитан алым.
Но больше всего детектива Со До Гвана поразило вовсе не это. Под аккуратно зачёсанными волосами глаза священника блестели зловещим холодом и в них читалось безумие. Однако голос, прозвучавший следом, был исполнен благочестия, как и подобает истинному служителю церкви.
— Брат мой, вы пришли.
От приподнятых уголков губ молодого священника так и веяло безумием.
Обновлено: 02.02.2026