— Ты тоже нервничаешь, Ёнгук? — шепотом спросил Сон Чонсок. В прошлой жизни мне бы это показалось смешным, но не сейчас. Он всегда играл эпизодические роли. Какая уж тут красная дорожка — даже под таким шквалом внимания он, наверное, впервые. Тем более после нашего эффектного появления на грузовике все взгляды журналистов прикованы именно к нам. Давление просто невероятное.
— Ага, очень. А ты как, Тэсоп?
Глоть.
Судя по тому, как заметно дернулся кадык, вопрос был риторический. Да и чем Тэсоп лучше? Он же свежеиспеченный выпускник университета. С той секунды, как он ступил на красную дорожку, его глаза дрожали, а теперь кажется, будто ими вот-вот овладеет нервный тик. Когда мы добрались до фотозоны, трясло его уже не на шутку.
— Не могли бы вы вкратце рассказать нам о вашем независимом фильме «Джихвану»?
— Чан Ёнгук, вы впервые исполняете главную роль в фильме. В чем отличие по сравнению с вашей предыдущей работой в сериале?
— Работа над независимым фильмом наверняка сопровождалась трудностями. Каково это — быть выбранным в качестве фильма-открытия Пусанского международного кинофестиваля?
Окруженные журналистами, Тэсоп и Чонсок выглядели так, будто сейчас упадут в обморок.
— Кто-нибудь сможет ответить?
Похоже, придется брать ситуацию в свои руки.
— После долгой поездки всех слегка укачало, правда, парни?
— А-ага.
— Ладно, ладно! Я отвечу за нашего режиссера! «Джихвану» — это портрет детства! Если во время просмотра вам вспомнится имя друга из прошлого, фильм оставит в вашей душе глубокий след!
— А как бы вы описали фильм «Джихвану» всего одной фразой для телезрителей?
Ну и приставучий же парень. Чонсок и Тэсоп уже просто не в силах вымолвить хоть слово. Да и не каждый актер или режиссер умеет выступать перед публикой. Никто не становится национальным ведущим с рождения — это приходит с опытом и мастерством. Как у меня сейчас.
— Друг, я скучаю по тебе!
В отличие от весёлой атмосферы в фотозоне, показ фильма-открытия начался в торжественной обстановке. В зале присутствовали не только представители мирового кинематографа, но и обычные зрители. Для независимого кино это было редкостью — фильм даже перевели на английский и снабдили субтитрами.
Сердце колотилось.
Видеть свой первый фильм на огромном экране — всё равно что наблюдать за рождением новой жизни. То же самое чувствовали и Чхве Тэсоп с Сон Чонсоком. Напряжение, которое сковывало их в фотозоне, исчезло без следа — теперь они полностью погрузились в фильм. Интересно, о чём думают люди, глядя на картину, которую сняли или в которой сыграли?
— Дядя, почему мой друг навсегда останется четырнадцатилетним?
С последними словами монолога главного героя фильм завершился. Режиссёрская версия оказалась довольно длинной для независимого кино, но никто в зале не встал со своего места.
Экран потемнел. Все молчали.
Хлоп!
Будто тихая рябь на воде превратилась в гигантскую волну — кто-то первым захлопал, и вскоре зрители один за другим начали вставать, встречая фильм овацией. Чхве Тэсоп от избытка чувств едва сдерживал дрожь в плечах. Сон Чонсок тоже. Это ведь не просто аплодисменты — их награждали признанием кинематографисты со всего мира. Волнения этого дня они не забудут до конца своих дней. Этот момент станет отправной точкой для их будущих работ, эхом, которое будет напоминать им, с чего всё началось.
И вдруг… показалось, будто чей-то взгляд прожигает мне затылок. Я невольно повернул голову. В жюри сидел пожилой мужчина, который пристально смотрел прямо на меня. Наши взгляды встретились, и в этот миг моё тело застыло — будто время остановилось.
***
Бэкхо (белый тигр).
Сверкающий, пронзительный взгляд, седые волосы, внушительная осанка — одного этого было достаточно, чтобы на ум пришёл образ белого тигра.
Не знаю, как я здесь оказался. Когда показ фильма закончился, сотрудник оргкомитета поспешно нашёл меня и куда-то увёл. Сказали, что меня ждёт гость.
— Господин Пэк Чанхун?
— Ты меня знаешь?
Как не знать! Передо мной сидел тот самый легендарный мастер, о встрече с которым я так долго мечтал в прошлой жизни. Можно сказать, что для большинства корейских кинематографистов этот человек был кумиром.
— Если долго смотришь на экран, то начинаешь видеть в нём ценности и идеи режиссёра. Независимое кино даже выразительнее, чем коммерческое, из-за чего оно часто вызывает отторжение у зрителей. «Джихвану» тоже не стал исключением. Но знаешь, что смягчило этот эффект? Твоя игра.
Глоть.
— Я слышал, ты никогда не учился актёрскому мастерству. Это правда?
— Да, сэр.
— Тогда как ты сумел так завладеть вниманием зрителей? Особенно в той сцене... Когда последним криком ты будто заглушаешь боль внутри. Это было похоже на разбивающуюся о берег волну, показанную без звука, — настолько мощным оказался эффект. Я смотрел и думал: действительно ли это играет ребёнок? Или внутри него скрывается кто-то другой?
Вот что значит мастер. Глаз у него острый, цепкий. Но в такой момент главное — не растеряться. Я лишь мягко улыбнулся, как ребёнок, который рад похвале. Ведь признаться, что в моем теле живёт опытный актёр, я, разумеется, не мог.
— Спасибо на добром слове. Всё благодаря режиссёру, который направлял меня в кадре. Кстати, господин, не стесняйтесь, можете говорить со мной свободно.
— В таком юном возрасте проявлять такую скромность... Вот уж не думал, что встречу такого актёра. Ну что ж, тогда задам вопрос, как внуку.
Белые брови Пэк Чанхуна слегка изогнулись.
— Не хочешь изучать актёрское мастерство вместе со стариком?
— Простите?
— Скоро каникулы. Почему бы тебе не приехать в Сеул? Там ты сможешь по-настоящему погрузиться в кино. Если планируешь связать с этим жизнь, тебе необходим опыт работы на съёмочной площадке. Было бы здорово учиться, снимаясь в эпизодических ролях, а заодно мы с тобой сможем обмениваться мнениями — это будет полезно нам обоим.
— Уже одно ваше предложение — огромная честь. Но, боюсь, у меня нет жилья в Сеуле.
— Что, мой дом тебе не по душе?
Вот это да. Пэк Чанхун прав — жизнь порой удивляет. Кто бы мог подумать, что я окажусь в положении, где смогу учиться у самого мэтра, у человека, которого называют патриархом корейского кино? В прошлой жизни я бы бросил всё и без раздумий согласился. Но сейчас…
— Тогда у меня тоже есть одно условие.
— Условие?
Эта жизнь должна быть другой. Пусть речь идёт всего лишь о зимних каникулах, но это значит, что он не сможет помогать матери. А раз так, то эта сделка должна быть равноценной. Недаром же говорят о законе эквивалентного обмена. Раз Пэк Чанхун сам предложил считать его дедом, то почему бы и внуку не проявить характер?
— В будущем, дайте мне не эпизодическую, а главную роль в своём фильме.
Когда мальчик ушёл, глаза Пэк Чанхуна наполнились живым блеском. За годы в киноиндустрии он снял бесчисленное множество картин. Он прошёл через все возможные бури и заслужил право называться ветераном. Это он, переживший корейскую войну, стоял у истоков современного кино, когда разрушенный Сеул только начинал возрождаться.
Товарищи, с которыми он когда-то начинал, либо ушли из жизни, либо покинули индустрию. А ведь говорят, что человек становится заложником своей репутации. С тех пор, как его начали называть мастером, никто больше не осмеливался перечить ему или диктовать свои условия. Никто… кроме этого мальчишки.
В дверь осторожно постучали, отвлекая его от мыслей.
— Господин, через несколько минут начнётся встреча членов жюри.
— Уже столько времени прошло?
Пэк Чанхун взглянул на часы. Мальчик ушёл всего полчаса назад. Седые брови слегка дрогнули, когда его взгляд скользнул по пустующему креслу. Именно здесь он сидел. Тот, кого он столько лет искал, тот, кто, возможно, мог стать его alter ego.
***
Зима выдалась суровой — такой, что даже льдогенератор остался не у дел. К счастью, власти обратили внимание на рынок Намхан: теперь над рыбными прилавками появились тенты и ветрозащитные щиты, а тепло от угольных печей наполняло весь рынок.
— Сын Намхана, Ёнгук!
Звучало гордо. Мама, к счастью, смогла открыть небольшую лавку прямо на рынке. В этом помог не только аванс от директора Ким Сонхвана, но и поддержка местных торговцев. Все будто восприняли её дело как своё собственное. Ни зависти, ни злости — наоборот, люди только благодарили её сына, ведь с его появлением на рынке каждый день был словно праздник.
— Ёнгук, в Сеуле будь умницей, понял? Если незнакомцы что-то предложат, не бери, ладно?
— Да что вы переживаете! — раздался звонкий голос. — Ёнгук сообразительнее, чем наш Сок, когда тот из армии вернулся! Сам разберётся!
— Вот именно! Будто он в армию уходит! Всего-то на зимние каникулы уезжает, а столько шума!
— Я вот боюсь, вдруг Ёнгук у нас великим актёром станет! Эй, парень, смотри мне, не вздумай потом тётю свою не узнать!
— Да как можно! Если я забуду наших тётушек, то человеком меня не назвать!
Магазинчик мамы давно стал чем-то большим, чем просто торговая точка. Он превратилась в место встреч для местных женщин и в своеобразную достопримечательность для туристов. После необычного появления Ёнгука на кинофестивале о нём заговорили многие, а когда «Джихвану» неожиданно вышел в широкий прокат, поток посетителей рынка увеличился в разы.
— Мам, может, помочь?
— Не нужно, я уже и сама справляюсь!
И это была правда. Она не только освоила азы торговли, но и научилась искусно разделывать рыбу. А рядом с ней было столько добрых людей, что теперь можно было не беспокоиться.
Сквозь порывистый зимний ветер пробился мягкий солнечный луч. Я прищурился, подняв голову и посмотрев в небо. Высоко-высоко пролетали птицы, напоминая, что зима уже в самом разгаре.
***
Колумбарий (п.п. место хранения урн с кремированными останками) — это место, где живёт тоска. Здесь люди цепляются за тень ушедших, проливают слёзы, а потом остаются наедине с маленькой урной, в которой сократилась до горсти праха чья-то целая жизнь.
Чхве Тэсоп стоял на коленях перед своим другом.
— Джихван…
Когда-то он мог видеть его нишу, просто подняв голову. Теперь приходилось наклоняться, чтобы взглянуть на неё. Прошлая осень была неимоверно бурной. Независимый фильм на открытии международного кинофестиваля — само по себе редкое событие, но затем «Джихвану» показали по всей стране.
— Помнишь, как мы впервые встретились в больнице? Я ревел, потому что боялся уколов, а ты сунул мне печенье и сказал: «Чего это пацан ревёт из-за такой ерунды?» Тогда я подумал, что ты старше. А на крыше, когда мы играли в салки, ты же нарочно мне проигрывал, чтобы я не разревелся снова. Думаешь, я не знал?
Он говорил и говорил, листая воспоминания, как страницы книги.
— Я ведь тогда сказал, что хочу писать сценарии, а ты пообещал: когда мой фильм выйдет, мы обязательно посмотрим его вместе.
В тишине его голос звучал, будто эхо в пустоте. Но Тэсоп знал — друг слышит его. Он остался четырнадцатилетним навсегда. Мужчина долго сидел у его ниши, вспоминая, рассказывая, делясь. И в какой-то момент с улыбкой достал из сумки награду, полученную на международном кинофестивале.
— Видишь, Джихван? Я ненадолго одолжил твоё имя. Не нравится? Тогда приходи сам и скажи об этом. Я верну с процентами, честное слово. Так что хотя бы во сне загляни, ладно?
Привет, друг.
Чхве Тэсоп вышел из колумбария, и его шаги были удивительно лёгкими. Морозный ветер пробирался под пальто, но он не чувствовал холода. В груди разливалось тепло. Он поднял голову к небу, словно пытаясь запомнить этот момент, чтобы унести его с собой. Он не мог выразить словами, насколько благодарен мальчику, который помог ему вспомнить Джихвана.
— Он сказал, что едет в Сеул.
Как говорится, лошади в Чеджу, люди в Сеул (п.п. люди должны идти туда, где они могут лучше всего преуспеть или добиться успеха). Он не знал, когда, но был уверен: этот мальчишка ещё появится в его сценарии. Однажды он напишет историю, в которой снова оживит этот взгляд, этот голос.
В небе раздался крик птицы. Словно прочитав его мысли, она взметнулась вверх, а затем описала круг, будто отвечая ему.
Обновлено: 02.02.2026