Гул'дан лежал ничком, но краем глаза неотрывно следил за высоким, окутанным иссиня-зелёным сиянием существом, завершившим своё преображение.
От Го'риаша исходила бурлящая, почти выходящая за пределы сосуда чистейшая Скверна. Невидимое давление этой силы выжимало из воздуха дыхание, заставляя Гул'дана ощущать удушье. Ученик рос слишком быстро – настолько, что его наставник уже едва удерживал контроль. Тень страхa потерять власть и быть превзойдённым, сугубо смертная по своей сути, тяжёлым облаком легла на сердце колдуна.
Но могла ли столь тонкая дрожь души ускользнуть от взгляда властителя преисподней?
Пылающие, как лавовые звёзды, глаза Маннорота метнулись в сторону Гул'дана. В них тлели нескрываемое раздражение и ледяное предупреждение.
— Червь… — голос Маннорота прогремел, как глухой раскат грома, несущий такое холодное эхо, что душа стыла. — Помни своё место. Ценность твоя – лишь в послушании воле владыки Кил'джедена, а не в бесплодной зависти. Осмелишься стать помехой Великому Делу Легиона – Искуситель обрушит на тебя гнев такой силы, что пожалеешь о своём рождении.
Эта обжигающая, как ледяная вода, отповедь заставила Гул'дана мелко вздрогнуть. Он поспешно припал лбом к земле, торопливо заверяя в своей преданности. Зародившаяся искорка мятежных мыслей была раздавлена в зародыше. В мире, где царствует абсолютная власть и безжалостная иерархия Легиона, у него не оставалось ни малейшего права торговаться.
Маннорот больше не снизошёл до старого, неблагонадёжного пса. Его взгляд обратился к Го'риашу – и в этом разрушительном, испепеляющем взоре вдруг вспыхнуло нечто похожее на признание.
— Ты, полуорк, доказал свою силу и свой потенциал, – низко пророкотал Маннорот. — Легион ценит истинных воинов. Ты достоин взора высших.
Не дождавшись ответа, он поднял исполинскую лапу; у когтей вспыхнула густая Скверна. Но на этот раз энергия не рвалась к атаке – она собиралась, складываясь в безупречно устойчивый магический круг связи. От него исходила дрожь силы куда более древней, глубокой и безысходной, чем сама сущность Маннорота.
Потоки Скверны завихрились, сплавились, и в центре круга возникла смутная, но невообразимо величественная тень. Синеватая кожа, мышцы словно из выкованной стали, из нижней челюсти выступают костяные усики, а высокий, будто рог звезды, гребень подпирает само небо. В его глазах горит власть, что сметает судьбы миров.
Одного лишь появления этого образа хватило, чтобы воздух застыл, а плач Трона Стихий стих окончательно. Гул'дан и Терон'гор ощутили древнейший ужас, заложенный в самих основах жизни, – и задрожали, не смея поднять взгляд. Даже оба черепа Чо'Галла на миг умолкли, объятые благоговейным трепетом.
Зрачки Го'риаша болезненно сузились. Он знал этого демона – Архимонд, Осквернитель, Сеятель Солнца, левая рука Саргераса, второй владыка Пылающего Легиона, одно из самых тёмных и могучих существ во вселенной!
— Владыка Архимонд, – голос Маннорота звучал непривычно почтительно. — Позволь представить вам Го'риаша. Существо, заслуживающее внимания… творение, в котором пробудилась сила.
Взгляд Архимонда, что пронзал даже ткань времени и душ, пересёк бездну Пустоты и снизошёл на полуорка. В нём мерцали оценка, испытание – и неуловимая искра интереса.
Го'риаш чувствовал: перед этим существом только что обретённая сила его ничтожна. Но он не отступил. Выпрямил спину, широкую, как у огра, поднял голову и встретил тот взгляд спокойно – без раболепства, без вызова.
Он понимал: это – шанс, равного которому не будет. И испытание, путь через бездну. Перед Архимондом ничто не останется сокрытым – ни ложь, ни страх, ни желание.
Повелитель Легиона молчал, а напряжение воздуха уж сгибало само пространство. Наконец его голос, холодный, как вечный лёд, прорезал тишину, звуча прямо в глубинах души Го'риаша.
— В тебе течёт борьба… ненависть… и жажда пожрать всё сущие. Как это… восхитительно.
— Гул'дан – хромой вор огня – полагает, будто владеет силой. Но нет, он всего лишь слепое насекомое на ткацком станке судьбы. А ты… ты ищешь не только мощь, но и подлинное владычество.
— Полуорк… твой путь иной. И это забавно. Не заставь Легион разочароваться.
Слова обрушились на него, как рассыпающаяся звёздная бездна. Это не было соблазном, каким говорил через Гул'дана Кил'джеден, – нет, это был прямой, безапелляционный приговор. И в нём Го'риаш увидел, словно воочию, бесчисленные миры, сгорающие в огне Скверны, цивилизации, обращённые в пепел под железными шагами Легиона. Сама смерть пела гимн его силе.
— Кил'джеден избрал Гул'дана – куклу, потонувшую в лжи и жалости к себе, – прозвучал вновь голос Архимонда, хранящий едва ощутимую усмешку. — Но я, Архимонд, Осквернитель, Верховный Полководец Пылающего Легиона… я выбираю тебя.
Эти слова были и вершайшей наградой, и тяжелейшей цепью.
— Путь Гул'дана приведёт к гибели – его личной гибели, – продолжал Повелитель. — Легион же вечен. Тебе нужна иная тропа, ведущая прямо к вершине силы. Тропа, где не придётся делить награду с глупцами.
Это звучало, как сладчайший яд, питающий росток власти, зреющий в сердце Го'риаша. Он ясно видел различие между Архимондом и Кил'джеденом: первый был прям, властен, бескомпромиссен.
— Докажи свою ценность, Го'риаш, – воля Архимонда прогремела, как приговор. — В грядущем «Пире» прояви свой истинный аппетит. Тогда тебя ждёт награда, о которой ты и не мечтал. Ну что же… каков твой ответ?
Он знал: под словом «Пир» подразумевается сквернение крови орков – и война с дренеями, где решится их судьба.
Шанс быть избранным был перед ним. Ни секунды не колеблясь, Го'риаш поднял взгляд и отдал клятву, что сияла во мраке, как пламя Скверны.
— Тогда ответ один. Я приношу вам присягу! Моей кровью и душой, я, Го'риаш, посвящаю всё ради победы Пылающего Легиона!
Но, осмелев, он добавил просьбу – дерзкую и опасно тонкую.
— Однако, великий Осквернитель, позволь рабу твоему осмелиться на одно прошение, – мысленно изрёк он, твёрдо и чётко. — Как посланник владыки Кил'джедена, Гул'дан наложил на меня свой символ и связующую метку. Но слуга Архимонда не может оставаться в оковах слуги Кил'джедена. Владыка, очисти меня от прежнего клейма, дай мне право по собственной воле разорвать связь с Гул'даном, чтобы следовать лишь твоей воле и, если потребуется, действовать там, где взор Гул'дана слишком узок. Так я смогу принести тебе славу.
Это прошение было безупречно хитроумным. Оно подчёркивало безусловную преданность Архимонду и одновременно возвышало его над Кил'джеденом. Оно обнажало опасность контроля Гул'дана, но превращало всё это в аргумент «во имя служения владыке».
Го'риаш стремился не только к силе, но и к свободе действий – к независимости от Гул'дана и прямому выходу на высшее командование Легиона.
В Пустоте воцарилась тишина, словно сама бездна оценила дерзость полуорка. Затем воля Архимонда вернулась, холодная и едва уловимо одобряющая.
— Да будет так.
Поток силы, чище и глубже, чем вся мощь Маннорота, пронзил пространство, сметая расстояния. Он хлынул в душу и тело Го'риаша, очищая, переплавляя, переписывая саму его суть.
Метки колдовства, оставленные Гул'даном, – таинственные символы и цепи связи душ – растаяли, будто лёд под солнцем, и на их месте проступил новый знак: чёрный, бездонный, связанный напрямую с волей Архимонда.
С этого мгновения Го'риаш на уровне души стал свободен. Он больше не зависел от прямых приказов Гул'дана; его связь с Легионом поднялась на новый, самостоятельный уровень.
— Ступай. Покажи мне, насколько силён твой аппетит.
Воля Архимонда ушла, как отхлынувшая приливная волна. Но новая метка, знак высшего доверия и власти, пульсировала в самом сердце его существа. Он открыл глаза: в их двойных зрачках светилось пламя Скверны – ярче, холоднее, чем прежде.
Он взглянул на Гул'дана, который, ничего не подозревая, всё ещё трепетал после нотации Маннорота, и губы полуорка изогнулись в хищной улыбке.
«Пир» уже близок. И теперь он будет не орудием в чужих руках… но тем, кто сам возьмёт место за столом. А может – однажды и заменит того, кто держит нож.
Обновлено: 23.01.2026