***
На этот раз запротестовал Грир. Он наотрез отказался верить, что я могу быть врагом Трона.
— Но вы же только что сотворили знак Аквилы! — воскликнул он. — Демона должно было испепелить на месте!
— Должно было... — согласился я и снова вздохнул, продолжая этот нехарактерный для меня приступ честности. — То чудовище, похожее на меня? Это и был я. Я... я очнулся здесь, и...
Я рассказал им всё, что видел и что мне довелось услышать.
— ...Всё это ведёт к одному выводу: я поглотил ваши души, — пролепетал я, и слёзы, которые я так долго сдерживал, брызнули из глаз. — Бог-Император, прости меня, я сожрал ваши души...
Теперь я рыдал в голос, закинув голову к потолку и вопя от отчаяния:
— СВЯТОЙ ИМПЕРАТОР! Если Ты слышишь меня, молю Тебя, забери их у меня!
Впервые в жизни моё сострадание было искренним и направленным на кого-то, кроме собственной персоны. И тогда...
Огонь. Боль. Она напоминала ту, что я испытал раньше, но была... слабее. Потоки золотой энергии ворвались в это место, выжигая аляповатое убранство и превращая стены в сияющее золото. Казалось, меня самого пожирает пламя, но всё прекратилось так же внезапно, как и началось. Боль утихла. Мой наколдованный стул сгорел, я повалился на пол, но тут же вскочил на колени, и челюсть моя отвисла. Позади я слышал, как то же самое проделали Муленц и Грир; уверен, они были охвачены таким же благоговейным трепетом, как и я.
Император явился так, будто Его призвали, и Он был более лучезарным, чем я мог себе вообразить. Он выглядел так, словно никогда не получал своих страшных ран; сияющий, сошедший со страниц священных писаний. Его облачали величественные доспехи, сработанные с тем искусством, о котором слагают легенды. Одну Его руку венчала перчатка с лезвиями-когтями, напоминающими когти благородной хищной птицы. В другой Он держал меч, объятый пламенем, что бросало вызов тьме и разгоняло тени; клинок источал мягкое тепло, но грозил обратить в пепел каждого, кто был недостоин. Его роскошные волосы развевались в потоках Его собственной мощи, а из глаз струился чистый свет, образуя божественный ореол над головой. Это сияние всё ещё немилосердно жгло, но теперь я проливал слёзы радости, созерцая лик своего бога.
— Демон, взывающий ко мне, дабы спасти несправедливо проклятых... — пророкотал Император, и даже Его шёпот отозвался громом бури и рокотом волн Его власти.
Я пал ниц, прижавшись лицом к ставшему золотым полу, не смея взглянуть в глаза Повелителю Человечества в своём постыдном падении. Дрожа от благоговения, я молил не за себя, а за других.
— Милосердный Император... сей проклятый слуга просит Тебя спасти тех, кто ещё может быть спасён, — прошептал я.
Часть меня хотела заскулить от Его присутствия, но я не желал оскорблять Владыку Человечества столь жалким зрелищем.
— Забери их у меня. Я не хочу, чтобы души праведников страдали так же, как страдаю я.
На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерной пульсацией Его божественной силы. Наконец Он заговорил снова:
— Встань, демон. Дай мне взглянуть на тебя.
В Его голосе звучал приказ. Я мгновенно вскочил, вытянувшись в струнку, и отдал самую чёткую и лихую честь в своей жизни, хотя глаза мои всё ещё застилали слёзы. Я знал, что недостоин взирать на Него, был недостоин ещё до своего проклятого превращения, но я скорее провалюсь в ещё более глубокую бездну, чем посмею пренебречь прямым приказом Того, кто на Золотом Троне. Я стоял навытяжку, не опуская руки, и смотрел Ему в лицо, пока Он изучал меня до мельчайших подробностей. Сияющие очи Императора сузились, когда Он встретился со мной взглядом, и я увидел в них ярость. Я ожидал, что Он сразит меня на месте, как я того и заслуживал, но Его гнев был направлен не на меня.
— Эта блудница... — прошипел Он со звуком, напоминающим работу могучих поршней (полагаю, это было проявлением Его ипостаси как Омниссии), и в глазах Его вспыхнула праведная ярость.
Я почувствовал себя польщённым и утешенным тем, что сам Император разгневан из-за меня и двух верных гвардейцев. Затем гнев в Его взоре угас, сменившись любопытством, почти расчётом.
— Но Варп... здесь спокойно. Спокойнее, чем когда-либо за всё время моего существования, — произнёс Он, и я ощутил за этими словами вес бесчисленных веков.
Затем Он снова обратился ко мне с вопросом — простым, но требующим немедленного ответа:
— Что произошло?
Я поспешно объяснил, что сделал и почему, как я торговался ради спасения мира. Я был предельно честен, признавшись, что больше всего беспокоился о себе. Я знал, что Грир и Муленц слушают, но не мог лгать в лицо самому Богу-Императору. Пусть Он судит меня таким, какой я есть — падшим слугой, не оправдавшим доверия. Прошло немало времени, но пока я говорил, суровые черты Императора начали смягчаться. А когда я упомянул о боли, которую испытал во время преображения, Он рассмеялся.
Это был глубокий, раскатистый смех, подобный грому из-за горизонта, предвещающему очистительный дождь. Я мог бы вечно слушать Его смех, до скончания времён, даже если он причинял боль моим ушам, так же как Его свет резал глаза, а Его аура терзала моё проклятое тело.
— Ты так и не сдался! — воскликнул Он, смеясь с искренним весельем, в котором слышался звон льда при столкновении великих ледников.
Затем Император открыл нам истину, скрытую за Его словами:
— Ты потерял сознание прежде, чем успел это сделать! По умолчанию, ты так и не покорился!
Его громовой смех поднял наш дух на недосягаемую прежде высоту. Он перевёл взгляд на Муленца и Грира, и в глазах Его отразилось бесконечное сострадание.
— Я заберу этих двоих, — торжественно пообещал Он.
Я обернулся и увидел, как гвардейцы тают в золотистой дымке. Исчезая, они оба отдали мне честь, хотя, несомненно, этот жест предназначался Императору, а не моей проклятой особе. Я почувствовал неимоверное облегчение, зная, что они в безопасности, в Царстве Императора, где им и место. Когда всё было кончено, я снова пал на колени, и на этот раз начал молить за самого себя.
— Император... прошу Тебя... очисти меня... — умолял я.
Кому-то могло показаться странным, что я не боюсь забвения от благословенных рук Императора, но теперь я понял, что есть вещи куда страшнее смерти.
Император помедлил, пристально глядя на меня, пока я ждал очистительного пламени Его гнева и мощи. Но, к моему изумлению, огонь не коснулся меня. Вместо этого Он опустился на колено рядом и мягко положил руку в латной перчатке мне на плечо. О, как же жгло это прикосновение! И как же я дорожил им. Позже я обнаружу там небольшой шрам от ожога, едва заметный, и всегда буду беречь его как память об этом мгновении.
Настолько тихо, насколько это было возможно при Его безмерной славе и могуществе, Он заговорил:
— Моё время здесь истекает, мне пора вернуть своё внимание к Астрономикану и другим делам. Но знай вот что: я дал тебе дар. Поначалу он предназначался для того, чтобы изгнать тебя, но теперь я вижу, что это уже невозможно.
Его глаза вспыхнули, пронзая мой взор.
— Теперь он будет сдерживать тебя.
— С-сдерживать? — заикаясь, переспросил я, не в силах осознать то, что говорил Он — мой бог и бессмертный повелитель.
Он не отводил взгляда, и я заметил, как из Его глаз выкатилась едва заметная, мерцающая слеза чистейшего золота. Голос Его звучал мягко, почти извиняюще — как будто Он, Тот, кто на Терре, должен был извиняться перед таким ничтожным созданием, как я!
— Я не могу спасти твою душу, не развязав великую войну, что отвлекла бы меня от Света Астрономикана. Мне жаль, Кайафас, но я не могу оставить свой долг ради одного человека, даже такого, как ты.
Эти слова оглушили меня, мой мир рухнул. Но вовсе не из-за того, что Он отказался меня очистить. Всё было гораздо сложнее. Моё мировоззрение, выстраиваемое годами, рассыпалось в прах перед лицом новообретённой истины. Я долго верил, что у Бессмертного Императора есть дела поважнее, чем мои или чьи-либо ещё проблемы, и что, хоть Он и благословляет нас, спасать себя мы должны сами. Теперь же, когда подтвердилось, что Его заботят иные судьбы, Он всё же знал меня и видел мои испытания.
— Ты... Ты знаешь моё имя... — прошептал я в неописуемом благоговении.
Обновлено: 03.02.2026