Глава 17 — Испытание сталью

Глава 17. Испытание сталью Никто не способен постичь замыслов Пертурабо, — подумал Даммекос. После столь ошеломляющего поступка привычка монарха заставила Даммекоса немедленно обратить взор на своих подданных: он не мог не беспокоиться о том, не пострадает ли его авторитет из-за выходки Пертурабо. Он видел, как жрец, преклонив колени, задрал голову так высоко, что, казалось, вот-вот сломает себе шею, взирая на Пертурабо с ужасом на лице, бормоча что-то дрожащими губами. Он видел, как под шлемами, скрывавшими верхнюю половину лиц воинов, размыкались губы, вбирая воздух изумления. Он видел, как придворные то теребили рукава своих мантий, то застывали, напрягшись, словно пойманная в сети рыба. Одни, избегая неприятностей, опускали головы, другие смотрели на него. Наконец, он взглянул в центр зала. Там, в середине круга, образованного толпой, послы других государств сохраняли свою лицемерную учтивость, стоя прямо, с выражением утончённости и невозмутимости на лицах. Никто не поставил под сомнение его власть из-за дерзости и внезапного поступка Пертурабо, и Даммекос простил себе мимолётное смятение. Затем он понял, что паузы, которые Пертурабо делал в своей речи, были намеренно оставлены для того, чтобы остальные в изумлении могли обменяться взглядами. В душе Даммекоса родилось восхищение: возможно, в этом и заключался талант всемогущего сына. Если бы его родной сын, честолюбивый Харкон, наследник престола, обладал таким даром, или если бы младший, мягкосердечный Андос, увлечённый искусством ремесленник, имел подобную стать, сколь удачливее был бы Лохос? И как тогда другие тираны смогли бы сокрушить несокрушимые стены Лохоса, стоявшие шестьсот лет? Сам он не чурался войны, но знал, что народ жаждет мира. Что до Каллифон, его единственной дочери, то хоть она и обладала редким для правителя здравомыслием, олимпийцы не позволили бы женщине стать тираном. По крайней мере, не в Лохосе. — Я выковал клинок, — произнёс Пертурабо. Когда истина слетала с уст мальчика, она обретала божественную непреложность. Ему достаточно было просто стоять там, с пылающим за спиной пламенем горна, чтобы стать частью древних олимпийских мифов. — Я придал форму стали, заставил металл подчиниться мне. Я слушал песнь золота и железа, позволяя творениям находить своё место под моими руками, чтобы это оружие явилось в мир. Этому научил меня один мастер, и сегодня я применил его уроки на практике. И преуспел. Моргул слушал молча, растрёпанные чёрные волосы скрывали половину его бледного лица. Когда Пертурабо упомянул его, он лишь раз моргнул, медленно сомкнув и разомкнув веки. Голос Пертурабо понизился: — Я пришёл сюда сегодня, чтобы доказать, что я именно тот, кем вы меня считаете. И в глазах каждого из вас я вижу, что вы уже дали мне это доказательство. — Вы молчите, но я слышу, как все вы говорите, что я — отпрыск богов, мальчик, сошедший с вершин ваших гор, что я — не из смертных. Гора Телефус, — подумал Даммекос. — Он говорит о горе Телефус, вечно покрытой льдом и снегом, чьей вершины не достигал никто. Столько лет олимпийцы упорно завоёвывали друг друга, захватывали чужие земли, отнимали, побеждали, но никто и никогда не покорил гору Телефус. То была уже не юдоль смертных. — Но! — Пертурабо резко повысил голос, и его слова тяжким молотом ударили в сердце Даммекоса. — Но чем я подтвердил эти слухи? Молотом, горном и мехами? Клинком, который любой искусный мастер сможет выковать, если приложит достаточно усердия? Это и есть моё доказательство? Это всё, чего вы желали? Он обвёл всех взглядом, и на его серьёзном лице проступила тень дерзкой иронии. Всякий, кто хоть раз говорил с Моргулом, узнал бы в этой усмешке его точную копию. — Моё тело, моя сила, мои знания, моя память — ничто из этого не выходит за пределы того, чего может достичь смертный, — холодно произнёс Пертурабо. — Сейчас я смертен, как и любой из присутствующих. Две руки, два глаза, одно... одно сердце. — И теперь вы говорите мне, что, совершив то, на что способен смертный, я доказал, что не являюсь им. Подумайте ещё раз, господа. Таковы ли ваши мысли? Он позволил своим словам легко закружиться в зале. Жрец задрал голову ещё выше. Пертурабо заметил его и, глядя на него, продолжил — холодно и решительно, с такой глубокой насмешкой и таким весомым разочарованием, что любой человек с душой ощутил бы их в полной мере. — Так вы доказываете божественность богов? Скажи мне, жрец, так вы присваиваете труды смертных, чтобы использовать их как свидетельство существования богов? Затем он снова поднял взгляд. — Вы доказали свою веру, а я — свою идею, — сказал Пертурабо. — А именно то, что ваши боги — действительно плод вымысла и фантазий. Даммекос в волнении схватился за деревянные перила, забыв, что в руке у него золотой скипетр. Представление Пертурабо позволило мальчику, используя им же созданную сцену, возвыситься над всеми жителями Лохоса, и это заставило Даммекоса страстно желать оправдать своих подданных. Тиран должен был заступиться за них, иначе с этого дня он потерял бы лицо. И тут золотой скипетр, выпавший из руки Даммекоса и готовый удариться о пол, странным образом застыл в воздухе. Слой инея покрыл виноград на низком столике у трона тирана, окутав ягоды изящной, прекрасной ледяной вуалью. Моргул заставил скипетр взлететь обратно в свою ладонь и принялся скучающе вертеть его, поглаживая пальцами вырезанную на навершии золотую птицу. Он заговорил вполголоса: — Взгляни, отец мой! Как тепло солнце и как прозрачны морские воды. Икар пел, паря на высоте, недостижимой в этой жизни, наслаждаясь невиданной доселе свободой. Он видел всё на земле как на ладони и порой думал, что колесница Гелиоса совсем рядом. У Даммекоса не было времени анализировать притчу Моргула, хотя разум и подсказывал ему, что слова эти — сжатое и художественное отражение происходящего. Он должен был полностью сосредоточиться на Пертурабо, чей взгляд встретился с его собственным. — Пертурабо, — Даммекос изо всех сил старался сохранить свой мягкий тон и величие. Он произнёс дружелюбно: — Вера касается тебя лишь тогда, когда находит отклик в твоём сердце. Боги не принуждают подданных к любви. — Если ты так считаешь. Даммекос ощущал тяжесть железной короны на голове, черпая в ней силу. — Все присутствующие стали свидетелями твоего дара, а талантливый мудрец заслуживает некоторой доли высокомерия. Любой умный правитель поступил бы так же, не так ли? — Как бы то ни было, Лохос всегда будет открыт для тебя и мастера Моргула. Хотя ты и бросил клинок в горн с такой решимостью, я всё же надеюсь услышать твой ответ: почему ты уничтожил своё творение, Пертурабо? Он осторожно сменил тему. Пертурабо оглянулся на горн, затем обвёл взглядом зал: от электрических ламп под потолком, стилизованных под свечи, и дымящихся автоматических шестерней до щитов в руках воинов у высоких каменных колонн, их доспехов, одеяний и украшений придворных. Затем он заговорил: — Ты человек разумный, тиран, поэтому я буду говорить с тобой. Даммекос не знал, радоваться ли этому. Мальчик сказал: — Многого я не знаю. Я хочу знать, откуда берётся энергия для ламп, можно ли улучшить конструкцию стальных механизмов. Мне нужно учиться. Разумеется, я не невежда. — Моргул научил меня, что за каждую полученную вещь нужно что-то отдать, и цену должны определять обе стороны, — произнося эти слова, мальчик выглядел немного странно. — Я буду учиться в Лохосе всему, чему смогу, но и отдам свой труд взамен. — Ты будешь ковать больше оружия? — Нет, это не мой дар. Я сжёг клинок именно поэтому. Я не намерен создавать оружие для кого бы то ни было. Я — ремесленник. Водяные колёса, деревянные плуги, дороги, каменные жернова, скульптуры, картины, ритуальная утварь, бронзовые статуи... вот что я оставлю после себя в Лохосе. Сказав это, мальчик помолчал. — Если бы я знал, как ковать серпы и плуги, я бы перековал тот клинок в орудие для народа. Но я не знаю. — А как же война? — осторожно спросил Даммекос. — Дитя, война необходима. Мир в одном лишь Лохосе не очистит почву других государств, жаждущих насилия, подобно дождю с заснеженных гор. Безразличие мальчика стало ещё глубже. — Крепости, стены, механизмы, оружие. Мне это не по душе, но это не значит, что я в этом не искусен. Даммекос уже собирался снова заговорить, чтобы успокоить Пертурабо, как жрец внизу, дрожа, заставил свой онемевший язык шевелиться: — Господин Пертурабо, если вы смертный, то откуда у вас знания о ковке? Научил ли вас господин Моргул, о котором вы говорите? И кто он такой? — Возможно, господин Моргул — посланник богов. Бог послал его стать вашим наставником, просто он вам об этом не сказал. Даммекос мгновенно ощутил прилив гнева. К его досаде, золотой скипетр был в руках Моргула, и он не мог ударить им о пол. Пришлось с силой хлопнуть ладонью по перилам: — Жрец Федра, прекрати свои инсинуации! Неужели ты не понимаешь, сколь нелепо твоё поведение, когда ты позволяешь себе подобные суждения в присутствии гостя Лохоса? Не стоило ему сегодня слушать духовенство и, ослеплённому покорностью Федры, приглашать эту шайку религиозных обманщиков для поддержания какой-то там традиции! Пертурабо тут же взглянул на Моргула. Моргул легонько постукивал пальцами по нижней губе, спокойно глядя вниз. Он был не просто равнодушен, но даже не удосужился изобразить хоть какое-то подобие ободрения. Это и был весь его ответ, если это вообще можно было назвать ответом. Даммекос начал гадать, какие противоречия существуют между ними, но не мог найти ответа. Или, может, так и общаются мастера между собой? Пертурабо отвёл взгляд и пошёл вперёд. На мгновение Даммекосу показалось, что мальчик собирается пнуть жреца. Подумав о последствиях, Даммекос сперва встревожился, а затем с удивлением обнаружил, что даже немного этого ждёт. Так у него появился бы повод для небольшого столкновения с жрецами, вечно сеющими панические пророчества, и, в свою очередь, для сближения с Девятью Мудрецами Пелеконтии. Но Пертурабо этого не сделал. — Если ты будешь и дальше жалко цепляться за трагические мифы о жертвах в своей голове, пытаясь насильно придать всему на свете божественное происхождение, то разум не спасёт тебя. Нельзя спастись тем, чего в твоей душе не существует. Сказав это, Пертурабо прошёл мимо жреца, не желая больше тратить на него слова. Его внимание было больше сосредоточено на Моргуле. Молчание Моргула в этот момент обрело осязаемую тяжесть. Его взгляд и ожидание стали чем-то материальным, его позиция уже не нуждалась в словах. Слова сами по себе — лишь мерило, созданное людьми для измерения мира, преобразованная, цифровая модель. Пертурабо стиснул зубы, отбросив дальнейшие колебания. — Моргул — выдающийся мастер. Я не видел ни одного его законченного творения в реальности, но его мастерство, без сомнения, превосходит всё, что было создано на Олимпии. Того, что я уже успел увидеть, достаточно для такой оценки. — Он учил меня ковке, учил меня жизни, он меняет меня, но между нами действительно нет никаких иных отношений. Мы просто часто появляемся вместе. Он может уйти в любой момент, и это будет не по воле богов, а по его собственному желанию. Он помолчал и продолжил: — Я ни в коем случае не отрицаю его помощи и не стану против его воли называть его наставником. Я имею право уважать его, но какое право вы имеете судить о нём, унижая его до роли посланника богов? Даммекос поспешил перекрыть своим голосом возможные пересуды. — Пертурабо, — начал тиран, — ты доказал себя — и свой дар, и свои способности. Города и крепости Лохоса будут ждать твоих проектов, а мастера и учёные соберутся вокруг тебя. Знания, камни, мирская слава и цветы — всё, что пожелаешь, если только ты принесёшь славу Лохосу. — А Моргул? — спросил Пертурабо. — Как же нам всё-таки следует относиться к твоим отношениям с мастером Моргулом, Пертурабо? В глазах Пертурабо Даммекос увидел звенящую пустоту, лёгкую дрожь, тусклые, приглушённые тона и смутную боль. Эти эмоции не были разделены, они слились воедино, как застывший слиток железа, образуя серую тень. Он ощутил их не разумом, а общим чувством, что заставило Даммекоса вспомнить собственного отца, и он тут же поспешил снова его забыть. — Он не имеет ко мне отношения, тиран. Хотя я и возлагаю на него надежды, — ещё одна пауза, — и зависим от него. В следующую секунду Моргул внезапно появился в центре помоста. Никто не видел, как он так резко переместился на глазах у всех. Он просто возник там, словно стоял на этом месте уже давно. — Пертурабо — мой ученик, — надменно объявил Моргул, одной рукой обнимая мальчика за плечи. — А я — мастер. Его поступок был суровым и грубым, совершенно не предполагающим чьего-либо мнения, но Пертурабо с радостью принял его, позволив мастеру в чёрном обнять себя, словно он ждал этого очень долго. Моргул слегка наклонил голову: — Ты хочешь остаться здесь, Пертурабо? — Хочу, — ответил мальчик. Моргул улыбнулся. — Тиран, ты слышал. Даммекос собрался с духом, подавив смятение от неожиданности, и немедленно принялся распоряжаться делами. Он приказал воину Путроклу увести назойливого жреца, объявил придворным одно за другим новые решения, укрепляя свой авторитет то раскатистым смехом, то мрачным видом, стиснув зубы, выдерживал насмешливый взгляд Моргула и мысленно прикидывал, как в будущем вести дела с союзом мудрецов Олимпии... Всё это отняло у него немало сил. Хотя он и был ещё в расцвете лет, но молодым его уже не назовёшь, и сегодняшний день с его взлётами и падениями был поистине утомительным. Лишь когда все разошлись, свет погас, а Моргул и Пертурабо ушли вместе — причём Пертурабо на прощание, что было довольно забавно, действительно пнул жреца, — Даммекос смог расслабленно откинуться на своём мягком ложе, с облегчением вдыхая сладкий воздух опустевшего дворца и со вздохом сетуя на умственное напряжение последних двух дней. И тогда он увидел под ажурной вазой с виноградом, с которого всё ещё капала кристально-чистая ледяная вода, на низком столике у ложа, мягкую записку. Следует отметить, что он лишь временно подобрал из своего словарного запаса наиболее подходящее слово для этого предмета, исходя из его функции. На этом тонком, белоснежном, совершенно гладком и невероятно лёгком творении, превосходящем всякое воображение, было написано окончание истории, рассказанной Моргулом. Читая, Даммекос всем сердцем вкушал плод, созревший из обильного изумления. Когда он дочитал, сок этого спелого плода оставил во рту лёгкий, дивный сладкий привкус. Он перебрал в уме несколько самых распространённых трагических финалов из всех олимпийских драм, смакуя эстетику бедствия в несовершенстве, пытаясь по намёкам из начала истории предсказать судьбу двоих героев, но ни разу не предположил, что из-под пера Моргула выйдет история со счастливым концом. «Я почти коснулся солнца, и крылья мои загорелись ярким пламенем, но я почти коснулся солнца, и желаний у меня больше нет. Ты покинешь меня? Прощай же, отец мой, ведь ты не впервые оставляешь меня. Отец, я падаю в море!» «Не бойся, сын мой, впереди остров, и мои крылья ещё позволят нам приземлиться там. Отдохнём же на том острове, и я назову его Икарией, и имя твоё станет символом земли мастеров». «С тех пор мастера обрели свой рай. Хотя они и жили вдали от мира, на уединённом острове, охотясь, строя и возделывая землю, их творения превзошли человеческие мерки, и высеченные ими из камня статуи, подобно мифическим героям, шагнули в вечность». «Описывая работы мастеров Дедала и Икара, люди часто говорят, что они были первыми художниками, вдохнувшими душу в свои творения». «Прежде, когда мастера высекали статуи, те могли лишь стоять с закрытыми глазами и опущенными руками, их тела спали безмятежным сном. Но когда эти двое впервые коснулись резца, статуи открыли глаза, сияющие, как расплавленное золото, простёрли руки вперёд и сделали шаг, словно стремясь обнять этот мир». И в самом конце записки тонким почерком была выведена строчка. «Я не создавал эту историю. Я лишь вернул её в мир». ***