Глава 14 — Глава 14

*** — Ничего личного, малец, — пробормотал я с усмешкой и снова исчез в Скачке. Ещё трое пали в течение пяти секунд. Каждое убийство было быстрым, чистым и хирургически точным. Это были не дуэли, а казни. В живых остался лишь один. Последний подонок дрожал и мочился под себя — надеюсь, отчасти от страха, а отчасти из уважения к моей персоне. Я с размаху опустил плашмя клинок на одну его руку — хруст. Он закричал. Следом на другую — снова хруст. Он завыл, точно раненый зверь. Я опустился рядом с ним на колено. — Ползи обратно в свою грёбаную нору, — произнёс я низким, ядовитым голосом, — и передай тому, на кого работаешь: сегодня на охоту вышел грёбаный Джек-Потрошитель. Затем, пребывая в великодушном настроении, я воззвал к Свету. Сила хлынула сквозь мои пальцы яростным пламенем. Я влил в одну из его рук ровно столько энергии, чтобы срастить раздробленную кость. Боль утихла, хотя психологическая травма никуда не денется — такие шрамы врезаются куда глубже, чем в кожу. — Считай это любезностью, — добавил я. — В следующий раз я не буду таким добреньким. Последний выживший припустил прочь, точно таракан, внезапно осознавший, что забрёл в микроволновку. Жалкое зрелище. Ему повезло, что я сегодня чувствовал прилив милосердия — или же мне просто было лень устраивать полноценный геноцид. Проводив взглядом его силуэт, исчезнувший в лабиринте подворотен, я повернулся к женщине, которая едва не пополнила длинный список городских трагедий. Она прижимала руки к животу, и сквозь тунику проступала кровь — густая, уродливая, тёмно-алая. Цвета выпотрошенных внутренностей и разбитых надежд. Классика. Я опустился на колени и призвал Свет. Опять это драматичное золотое сияние, из-за которого я чувствую себя поехавшим клириком, косплеящим военное преступление. Божественная энергия, тёплая и колючая, заструилась из моих пальцев в её рану. Кожа стянулась, мышцы восстановились, и через несколько секунд женщина выглядела скорее ошеломлённой, чем раненой. Она уставилась на меня так, будто я был демоном, который только что излечил рак. «Они всегда напуганы, — пробормотал я себе под нос, поднимаясь. — Не могу их винить. Появляется фигура в плаще, убивает на твоих глазах полдюжины человек, а потом начинает светиться, как радиоактивный паладин с комплексом мессии. Не самая располагающая к доверию аура». — Объясняй, — бросил я отрывисто. — Что это было? Она замялась, бросив взгляд на трупы, всё ещё остывающие в переулке. Её глаза затравленно бегали, словно она опасалась, что мертвецы сейчас встанут и попробуют закончить начатое. Справедливо. В этом мире смерть — скорее рекомендация, чем строгое правило. — Они… они хотели забрать меня, — дрожащим голосом произнесла она. — Чтобы я работала… — она сглотнула, — куртизанкой. Сказали, деньги будут хорошие. Но я слышала истории. Все слышали. Их банда… они творят ужасные вещи с девушками. Заставляют работать. Не платят. А иногда те просто… исчезают. Я поднял руку, прерывая её: — Достаточно. Она замолчала. Я шумно выдохнул через нос. Торговля людьми. Ну конечно. Будто космическая шутка, написанная ленивым сценаристом. Даже в фэнтезийном мире, полном магии, драконов и богов с сомнительным чувством стиля, невозможно сбежать от худших проявлений человеческой натуры. Мир меняется, а гниль остаётся прежней. — Веди, — сказал я, поправляя капюшон. — Сегодня я прикончу их всех. Мне всё равно нужна практика. Из них выйдут отличные движущиеся мишени. — Практика? — переспросила она, нахмурившись. — Именно. Я хочу стать сильнее. А что может быть лучше для заточки клинка, чем кромсать монстров в человеческом обличье? Я полез в сумку и подбросил ей несколько монет. Она поймала их с гримасой, в которой смешались замешательство и жадность. Вечный танец: страх, облегчение, затем интерес. Звонкая монета — это язык, на котором говорят все, независимо от вселенной. Я наклонил голову: — Будет больше, если наводка окажется верной. Заплачу, когда закончу с ними. Это были магические слова. Она выпрямилась и прибавила шагу. Женщина повела меня в самые недра города, в квартал, по сравнению с которым слово «подозрительный» казалось комплиментом. В таких местах воняет мочой и сожалениями, тени липнут к тебе, точно патока, а булыжники под ногами кажутся осклизлыми. Даже в столь поздний час улицы кишели жизнью: пьяницы, нищие, азартные игроки. Но стоило нам пройти мимо, как люди начали разбегаться. Двери захлопывались, занавески задергивались. Я видел, как один парень буквально сиганул в собственное окно, лишь бы не встречаться со мной взглядом. Слух пошёл. Джек-Потрошитель в городе. Она остановилась перед зданием, которое решительно не вписывалось в окружающий пейзаж. В то время как всё остальное гнило, кренилось или тихо стенало само по себе, это место выглядело безупречно. Гостиница — или то, что ею притворялось. Свежая краска. Чистые окна. Шикарная вывеска с изысканными буквами. В этой части города подобное вопило о преступном притоне с деликатностью пароходной сирены. Она указала пальцем: — Там. — Замётано. Прежде чем она успела спросить, что я задумал, я схватил её за руку, прошептал быстрое заклинание, и мы телепортировались на крышу соседнего дома. Она немного пошатнулась — вполне объяснимая реакция. Я уже привык. Первый Скачок всегда за счёт заведения; возможные побочные эффекты включают тошноту, дезориентацию и экзистенциальный кризис. — Что ты де… — Стой здесь, — отрезал я, затягивая её в тень. — Я вернусь за тобой, когда закончу. Ты ценный свидетель. И я всё ещё должен тебе денег, а трупам я не плачу. Она моргнула. — Я серьёзно. Если они тебя заметят, то возьмут в заложники, и мне придётся за тобой возвращаться. Ненавижу повторы. Сиди тихо, и если я сдохну — беги со всех ног. Я не стал ждать ответа. Развернувшись к гостинице, я присел на краю крыши. Внизу меня ждало логово человеческого горя. Где-то там сидели ублюдки, решившие, что могут порабощать людей и оставаться безнаказанными. Они ошибались. Я хрустнул костяшками пальцев. Пришло время старой доброй резни. Я перенёсся Скачком на крышу гостиницы — если её можно было так назвать. Здание меньше всего походило на таверну и больше — на благопристойный фасад для той низости, о которой читаешь только в жутких кликбейтных новостях под заголовком: «Вы не поверите, что полиция нашла в этом обычном доме!». Черепица шаталась. Паршивая работа. Наверняка строили на кровавые деньги, не обременяя себя архитектурными изысками. Найдя место, где дерево поддалось под моим весом, я с грацией демонического Санта-Клауса провалился сквозь крышу. И приземлился в комнате, которую можно было назвать худшим вариантом для незваного визита. Там был мужчина — жирный, бородатый, старый, потный той липкой испариной, что возникает не от физических усилий, а от хронического чувства вины. И он находился в процессе соития с девочкой, которой на вид было не больше четырнадцати. Её взгляд был пустым, отрешённым; она была избита — и телом, и душой. Жаль, что я прервал их интимный момент. Хотя нет, не жаль. Мужчина отпрянул, вздрогнув от неожиданности. — Ты ещё кто, чёрт возьми, такой?! Ах, вот оно. Возмущение. Моральный протест от того, кто ещё секунду назад был по уши в военном преступлении. Я посмотрел на него. По-настоящему посмотрел. Он был гротескной пародией на мужчину, гноящимся нарывом в человеческом обличье. Затем я взглянул на неё. Маленькая. Напуганная. Ровесница Калии, если мне не изменяла память. Её лицо сказало мне всё, что нужно было знать — и гораздо больше того, что я хотел бы слышать. Я снова перевёл взгляд на человеческие отходы передо мной. — Сколько тебе лет, девочка? — спросил я негромко, почти ласково. Она посмотрела на меня, затем на своего мучителя, который лихорадочно пытался решить, стоит ли ему злиться или бояться. К несчастью для него, выбор я уже сделал сам. Очутившись рядом с ним в Скачке, я схватил его за шиворот и вышвырнул из постели со всей теплотой и нежностью льва, вытаскивающего добычу из кустов. Он мешком рухнул на пол и начал было протестовать — смелая стратегия в его положении. Я был не в настроении для переговоров. Выхватив кинжал из-за пояса, я пригвоздил его руку к половицам. Он закричал. Я позволил ему этот вопль — я ведь сегодня сама щедрость. Не обращая внимания на крики за спиной, я снова повернулся к девочке. — Сколько лет? — Четырнадцать, — прошептала она едва слышно. На мгновение воцарилась тишина. А затем я рассмеялся. В этом смехе не было ни капли здравомыслия. В нём не было радости. Так смеются, когда слёз больше не осталось, а единственное, что отделяет тебя от полного безумия — это чистая, беспримесная ярость, процеженная сквозь сито абсурда.