Глава 6 — Глава 6

Глава 6: Чернильные пятна Тишина после визита Соён была обманчивой. Она не принесла умиротворения, а лишь на время заглушила гул внутренней бури. Дни следовали один за другим в серой, монотонной череде: школа, магазин, приготовление еды для Ынджи, попытки рисовать в перерывах между ожиданием. Ожиданием чего? Дахён не был уверен. То ли взрыва отца, который всё ещё был погружён в тяжёлую апатию, то ли случайного везения, которое никогда не приходило. Он снова отстранился от Соён, но теперь иначе. Не стена, а прозрачное стекло — он был рядом, отвечал, иногда даже улыбался, но она чувствовала, что часть его оставалась где-то далеко, в месте, куда ей доступа не было. Она уважала эту границу, но её тревога росла. Она видела, как он всё чаще засыпает на последних уроках, как тени под его глазами становятся похожи на фиолетовые чернильные пятна. Именно чернила стали причиной инцидента. На уроке изобразительного искусства классу дали задание: техника «леттеринг» — художественное написание цитаты. Дахён выбрал свою — строчку из того самого стихотворения о недоговорённостях: «Слова, что не долетают, становятся тенями вещей». Он работал с новыми линерами, погружённый в процесс. Соён, сидевшая за соседним мольбертом, рисовала что-то яркое и абстрактное, периодически бросая на него взгляды. Её беспокоила его сосредоточенность — она была не творческой, а почти болезненной. Вдруг дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился завуч, миссис Кан, с лицом, изрезанным недовольными морщинами. — Ли Дахён, срочно в мой кабинет. В классе повисла тишина. Все смотрели на Дахёна. Он медленно отложил линер, не закончив завиток в букве «т». — Сейчас иду, — сказал он ровно, но внутри всё похолодело. В кабинете завуча пахло строгостью и старыми бумагами. За столом сидел не только миссис Кан, но и классный руководитель Дахёна, мистер Пак. — Садись, — указала миссис Кан на стул. Он сел, держа спину прямо. Руки лежали на коленях, пальцы переплелись, чтобы не дрожали. — Дахён, мы получили звонок из банка, — начала миссис Кан без предисловий. — По поводу задолженности за школьные обеды. За три месяца. Дахён почувствовал, как пол уходит из-под ног. Отец. Он говорил, что оплатил. Он всегда говорил, что оплатил. — Мой отец… — начал он, но голос сорвался. — Мы звонили по указанным контактам. На телефон отца ответа нет. На домашний — тоже, — сказал мистер Пак, и в его голосе звучало не осуждение, а озабоченность. — Дахён, мы не хотим создавать тебе проблем. Но правила есть правила. Школа не может нести эти расходы. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Позор жёг его изнутри, как кислотой. Он представлял, как отец брал деньги, предназначенные для школы, и… И что? Пропивал? Тратил на что-то ещё? Он сидел, чувствуя, как на него смотрят — не как на ученика, а как на проблему, на «того парня из неблагополучной семьи». — Есть вариант субсидии, — продолжила миссис Кан, — но для этого нужны документы. Справки о доходах, или их отсутствии. Их должен предоставить твой отец. В течение недели. Иначе… — она сделала многозначительную паузу, — иначе мы будем вынуждены рассмотреть вопрос о приостановке твоего доступа к столовой. А в дальнейшем — и о других мерах. «Другие меры». Он понимал, что это значит. Вызов на педсовет. Возможно, даже социальные службы. Угроза для Ынджи. — Я поговорю с отцом, — выдавил он, поднимаясь. Его ноги были ватными. — Дахён, — мягко сказал мистер Пак. — Если есть проблемы… если тебе нужна помощь… — Всё в порядке, — перебил его Дахён, уже отворачиваясь к двери. — Спасибо. Он вышел в коридор и прислонился к холодной стене, закрыв глаза. Дыхание сбивалось. Он чувствовал себя загнанным в угол, прижатым к стене всеми проблемами мира сразу. Где взять эти деньги? Как заставить отца что-то сделать? Угрозы не работали, просьбы игнорировались. Он не заметил, как к нему подошла Соён. Она молча стояла рядом, дожидаясь, пока он откроет глаза. — Что случилось? — спросила она тихо. — Ничего, — буркнул он, отталкиваясь от стены. — Дела. — Дахён. Мне сказали, что тебя вызвал завуч. Это серьёзно. — Это мои проблемы, Соён. Не лезь. — Опять? — в её голосе зазвучали стальные нотки. — Мы же договорились. Хотя бы не отталкивать. Он резко обернулся к ней, и всё, что копилось неделями — стыд, ярость, беспомощность — вырвалось наружу. — Договорились? А кто спрашивал, хочу ли я вообще этих договорённостей? — его голос, обычно такой тихий, прозвучал резко и громко, эхом разнесясь по пустому коридору. — Ты хочешь помочь? Отлично! У меня долг за школьные обеды. Отец пропиал деньги. Школа грозит отстранением. Социальные службы, возможно, на пороге. Вот тебе моя реальность, Ким Соён! Ну что, поможешь? Закопаешься в неё с головой, как в свой счастливый, благополучный мирок добрых намерений? Он видел, как её лицо побелело, как глаза округлились от шока и боли. Но остановиться уже не мог. — Ты не представляешь, каково это — просыпаться каждое утро и гадать, в каком настроении он сегодня. Или будет ли вообще еда в холодильнике. Или не придут ли за долгами. Твоя забота — это как… как детский пластырь на пулевое ранение! Он ничего не лечит, Соён! Он только маскирует! И мне надоело притворяться, что всё в порядке, чтобы не омрачать твой прекрасный день! Он закончил, тяжело дыша. Вокруг была гробовая тишина. Из-за угла выглянули парочка первокурсников и тут же скрылись. Соён стояла неподвижно. Слёзы катились по её щекам, но она не издавала ни звука. Потом она медленно, очень медленно кивнула. — Хорошо, — прошептала она. Голос был хриплым, но твёрдым. — Хорошо, Ли Дахён. Ты прав. Я не представляю. И мой пластырь, наверное, и правда глупый. — Она сделала шаг назад. — Но знаешь что? Хуже всего даже не твоя злость. Хуже всего то, что даже сейчас, в самом сердце твоего «кошмара», ты думаешь не о том, как выбраться, а о том, как не испачкать меня. Как будто я какая-то фарфоровая кукла, а не человек, который… который… Она не договорила. Сжала кулаки, резко вытерла слёзы и повернулась к нему спиной. — Ладно. Не буду лезть. Как ты и просил. И она ушла. Не побежала, а ушла — медленно, с гордо поднятой головой, но каждым шагом увеличивая расстояние, которое вдруг показалось ему пропастью. Он остался один в пустом коридоре. Его гнев ушёл так же внезапно, как и появился, оставив после себя лишь ледяную, тошнотворную пустоту и горький привкус стыда во рту. Он посмотрел на свои руки и увидел на пальцах чёрные чернильные пятна от незаконченного леттеринга. Они выглядели как клеймо. Как доказательство того, что он только что испачкал самое светлое, что у него было. И теперь эти пятна, казалось, уже никогда не отмоются.