Глава 7 — Глава 7

Глава 7: Эхо День после взрыва прошёл в приглушённых тонах, словно кто-то выкрутил ручку громкости мира. Дахён не поехал в школу. Впервые за много лет. Он сказал Ынджи, что неважно себя чувствует, и велел ей идти одной. Сестра посмотрела на него с немым вопросом в глазах, но, наученная осторожности, лишь кивнула. Он пролежал в комнате до полудня, уставившись в потолок. В голове непрерывно крутилась запись вчерашнего разговора. Каждое его слово било по нему с новой силой. «Детский пластырь на пулевое ранение». Боже, как он мог такое сказать? Ей, которая просто пыталась быть рядом. Но вместе со стыдом поднималась и другая, тёмная волна — гнев на себя, на отца, на весь несправедливый мир. И в этой волне его жестокие слова казались хоть какой-то правдой, горьким, но честным признанием того, насколько их миры разошлись. Может, так и лучше. Отрезать всё разом. Поставить толстую, непроницаемую стену, чтобы не причинять ей ещё больше боли своим ядовитым присутствием. Он встал, чувствуя себя разбитым. Прошёл на кухню. На столе лежала записка от Ынджи: «Оппа, в холодильнике кимчи и рис. Выздоравливай». Рядом стояла кружка с остывшим чаем. Его сердце сжалось от нежности и вины. Ынджи тоже была заложницей этой ситуации, но она никогда не жаловалась. Он хотел что-то съесть, но еда стояла в горле комом. Вместо этого он убрался на кухне, вымыл накопившуюся посуду, вытер пыль — механические действия, которые хоть как-то отвлекали от мыслей. Потом он сел за стол и попытался рисовать. Но рука не слушалась. Линии получались кривыми, неуверенными. Он скомкал лист и швырнул его в угол. Тишина в квартире давила. Он включил старый радио-приёмник, но через пять минут выключил — любой звук раздражал. Он вышел на балкон. День был пасмурным, небо затянуто низкой облачностью. Во дворе никого. Он взглянул на окна квартиры Ким. Шторы были задёрнуты. Что она сейчас думает? Ненавидит ли его? Или просто грустит? Он надеялся на первое — ненавидеть легче, чем разочаровываться. Вечером вернулась Ынджи. Она принесла ему записку от классного руководителя с вопросами о самочувствии и напоминанием о долге за обеды. Дахён сухо кивнул, сунул записку в карман. — Оппа, а Соён-онни сегодня… она какая-то странная была, — осторожно сказала Ынджи, разогревая ужин. — В каком смысле? — голос у него сорвался. — Не знаю. Улыбалась, как всегда, но… глаза не улыбались. И на перемене она сидела одна. Обычно она всегда с тобой или с Миной. Дахён отвернулся, чтобы сестра не увидела, как исказилось его лицо. — Мы… поссорились, — коротко признался он. — Ой, — Ынджи на мгновение замерла с половником в руке. — Но вы же всегда миритесь. Помнишь, когда ты случайно порвал её тетрадь с рассказами? Она неделю не разговаривала, а потом вы съели целую коробку мороженого и помирились. «Тогда всё было проще», — подумал Дахён. Тогда ссоры были о порванных тетрадях, а не о бездонных пропастях между их жизнями. — На этот раз всё сложнее, — сказал он вслух. — Но вы же друзья, — упрямо сказала Ынджи, как будто это объясняло и решало всё. — Настоящие друзья всегда мирятся. Её детская вера в простые истины ранила его ещё сильнее. Он ничего не ответил. Ночью, когда Ынджи уже спала, а отец всё ещё не вернулся (и слава богу), Дахён получил сообщение. Не от Соён, как он почему-то подсознательно ожидал, а от Мины. Мина (23:41): Привет. Послушай, я не знаю, что там между вами произошло, и это не моё дело. Но Соён сегодня — это что-то. Она как робот. Улыбается, шутит, а глаза пустые. Чжинсу попытался её развеселить, так она так на него посмотрела, что он аж отшатнулся. Если ты сделал что-то, что её так ранило… просто знай. И подумай, стоит ли оно того. Дахён сжал телефон так, что треснул пластиковый чехол. Он хотел ответить что-то резкое, отрезать Мину тоже. Но вместо этого просто выключил устройство. Он лег в кровать, но сон не шёл. Перед глазами стояло её лицо — бледное, с мокрыми от слёз глазами, полное боли, которую он причинил. Он причинил боль солнцу. Чем он стал? Утром он всё-таки пошёл в школу. Трусливая часть его надеялась, что Соён будет игнорировать его, и они смогут просто существовать параллельно. Но он увидел её на велопарковке, и его сердце упало. Она не выглядела разбитой. Она выглядела… собранной. Холодной. Её взгляд, когда он встретился с ним, был ровным, безразличным. Она кивнула ему, как малознакомому однокласснику, и пошла к зданию, не дожидаясь. Всё, абсолютно всё в этот день напоминало ему о ней, и одновременно подчёркивало новую дистанцию. На уроке литературы, когда учитель попросил их разделиться на пары для анализа текста, Соён молча встала и ушла к Мине, даже не взглянув в его сторону. На большой перемене она сидела с другими ребятами под тем же клёном, и её смех доносился до него, но он слышал в нём фальшивые нотки. Это было невыносимо. Её гнев, её слёзы — это он мог бы пережить. Но это вежливое, ледяное безразличие выедало его изнутри. Он предпочёл бы, чтобы она кричала на него, била его — что угодно, только не это. После уроков он не пошёл домой сразу. Он поехал на набережную реки Ханган и долго смотрел на мутную воду, на огни города, загорающиеся в сумерках. Холодный ветер продувал его насквозь, но он почти не чувствовал его. Внутри была ещё большая стужа. Он достал телефон, включил его. Никаких сообщений. Он открыл чат с Соён и начал писать. Сначала длинное, путанное извинение. Потом стёр. Потом написал просто «Прости». Снова стёр. Какие слова могли исправить то, что он натворил? Никакие. Он зашёл в галерею и нашёл фотографию того рисунка с двумя почти соприкасающимися руками. Он посмотрел на него, потом на пустой чат. И вдруг осознал глубинную, ужасающую правду: он боялся не причинять ей боль. Он боялся, что она увидит его настоящего — сломленного, озлобленного, слабого. И отвернётся. И чтобы не пережить этого отвержения, он отверг её первым, загнал в угол собственной жестокостью. Он был трусом. Худшим из трусов — тем, кто ранит, чтобы защититься. Эта мысль ударила с такой силой, что он схватился за перила, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он стоял там, на холодном ветру, и понимал, что его ярость, его стена, его попытки «защитить» её — всё это было ложью. Правда была в том, что он сам нуждался в её свете, как в воздухе. И боялся, что однажды его лишат. Он медленно сел на холодную скамейку, уткнув лицо в ладони. Эхо его собственных слов — «детский пластырь», «не лезь», «испачкать» — гудело у него в голове, смешиваясь с её шёпотом: «Хуже всего то, что… ты думаешь… как не испачкать меня». Он поднял голову. Сумерки сгущались, окрашивая небо в грязно-лиловый цвет. Он должен что-то сделать. Не ради примирения — он не заслуживал его. Но чтобы… чтобы хоть как-то очистить этот ядовитый осадок. Чтобы она не несла в себе эту боль, этот образ его — злого, чудовищного. Он сел на велосипед и поехал не домой, а в сторону художественного магазина в соседнем квартале. На последние деньги, отложенные на непредвиденные расходы (а что может быть непредвиденнее, чем эта ситуация?), он купил не бумагу и не краски. Он купил самый большой и прочный конверт, какой нашёл. И марки. Потом он вернулся домой, заперся в комнате и начал писать. Не на телефоне. На бумаге. Пером и чернилами, которые она ему подарила. Он писал всю ночь. Он не просил прощения. Он не оправдывался. Он просто рассказывал. О страхе. О стыде. О том, как чувствует себя грязным и недостойным. О том, как её доброта иногда обжигала, потому что освещала все те тёмные углы, которые он пытался скрыть. Он писал о долге за обеды, о пустых бутылках, о тишине в квартире, которая кричала громче любого скандала. Он вывалил на бумагу всю свою горечь, свою беспомощность, свою чудовищную благодарность к ней и свой ужас перед тем, что однажды она всё поймёт и уйдёт. «Ты была права, — писал он в конце, почерк стал неровным, кляксы чернил падали на бумагу. — Я думал о том, как не испачкать тебя. Потому что ты — самое чистое и светлое, что есть в моей жизни. И мой мир — это чернильные пятна. И я боюсь, что одно касание, одна искренность с моей стороны запачкают тебя навсегда. Поэтому я оттолкнул. Это был поступок труса. Самого жалкого труса. Я не жду, что ты поймёшь или простишь. Но я хочу, чтобы ты знала правду. Всю. Даже такую уродливую». Под утро, когда за окном посветлело, он закончил. Письмо заняло двенадцать исписанных листов. Он сложил их, запечатал в конверт, наклеил марки. На конверте он не написал адрес. Он написал только одно слово: «Соён». Он вышел из дома, пока все ещё спали, и дошёл до почтового ящика на углу их улицы — того самого, старого и облупленного, не похожего на нарисованный им идеал. Он задержал конверт над щелью на мгновение, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Это была точка невозврата. После этого скрывать уже будет нечего. Он отпустил конверт. Тот шлёпнулся на дно металлического ящика с глухим, окончательным звуком. Дахён повернулся и пошёл домой, чувствуя не облегчение, а пустоту. Он вывернул себя наизнанку и отправил по почте. Теперь оставалось только ждать. Ждать приговора. Ждать, когда эхо его собственных слов, теперь материализовавшихся в письме, вернётся к нему — и как оно прозвучит в её ушах.