Глава 5 — Глава 5

Глава 5: Слова, которые не долетают Последующие дни стали для Дахёна ходьбой по канату. После той субботней ночи отец впал в молчаливую, зловещую прострацию. Он почти не выходил из комнаты, только слышался скрип кровати и тяжёлые вздохи. Это было, пожалуй, хуже криков. Тишина была наполнена ожиданием чего-то неминуемого. Дахён замыкался ещё больше. В школе он отвечал на вопросы Соён односложно, отмахивался от её заботливых взглядов. Ему было стыдно. Стыдно за ту сцену на кухне, за унизительную жалость в глазах отца, за то, что он позволил себе этот сладкий мираж нормальной жизни, пока его собственная реальность разваливалась на глазах. Он чувствовал себя предателем — и по отношению к отцу, погружающемуся в пучину, и по отношению к Соён, которая явно беспокоилась, но не решалась напрямую спросить. Они всё ещё ездили в школу вместе, но теперь Дахён упорно смотрел прямо перед собой, а Соён, обычно болтливая, молчала, лишь изредка бросая на него тревожные взгляды. Пространство между их плечами, обычно такое комфортное, теперь было заряжено невысказанными вопросами. На уроке корейской литературы они разбирали поэзию. Учительница, мисс Пак, говорила о силе недоговорённости, о том, как пустота между строчками порой говорит громче самих слов. — Возьмите, к примеру, это стихотворение, — говорила она, — здесь автор ни разу не называет чувство, но каждая метафора, каждый образ кричит о нём. Иногда то, что остаётся за кадром, и есть главная драма. Соён, сидевшая рядом, украдкой написала на полях своей тетради и подтолкнула её к Дахёну: «Как у нас». Он посмотрел на эти два слова, написанные её аккуратным почерком, и почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он взял карандаш и, не глядя на неё, вывел под ними: «Не понимаю». Она выхватила тетрадь обратно, её брови сдвинулись. Через минуту она снова подтолкнула её к нему. Под его словами она написала: «Между нами сейчас — целая поэма недоговорённостей. И это очень грустная поэма». Дахён замер. Он хотел что-то ответить. Объяснить. Вывалить всю свою горечь, страх и усталость. Но слова застревали где-то в горле, превращаясь в тот самый немой крик из стихотворения. Он просто закрыл тетрадь и уставился в окно. После уроков Соён его не дождалась. Он вышел на велосипедную стоянку и увидел, что её велосипед уже уехал. Это был первый раз за много лет. Он почувствовал не облегчение, а холодную, тоскливую пустоту. Дома его ждала записка от Ынджи, оставленная на холодильнике: «Оппа, папа ушёл. Говорил, что вернётся поздно. Я у Чжиуна делать проект, буду к ужину». Чжиун — её одноклассник, живущий в том же доме. Дахён вздохнул. Хорошо, что сестра не одна в пустой квартире. Он заперся в своей комнате, достал подаренные Соён линеры и чистый лист. Но вдохновение не шло. Рука водила по бумаге сухие, нервные штрихи, не складывающиеся ни в какой образ. В итоге получился лишь хаос перекрещивающихся линий, тёмный и беспорядочный, как его мысли. Вечером, когда уже стемнело, раздался звонок в дверь. Дахён вздрогнул. Отец? Но у него есть ключ. С нарастающей тревогой он подошёл к двери и заглянул в глазок. За дверью стояла Соён. В руках у неё была термосумка, а на лице — решительное, почти боевое выражение. Он открыл дверь, не зная, что сказать. — Пусти, — сказала она просто, не дожидаясь приглашения, и проскользнула внутрь. Она оглядела пустую, неуютную прихожую, слабо освещённую одинокой лампочкой. Её взгляд был не осуждающим, а изучающим, как будто она впервые по-настоящему видела его мир. — Ынджи дома? — спросила она тихо. — Нет. У друга. — А… твой папа? — Его нет. Она кивнула, прошла на кухню и поставила термосумку на стол. — Мама сварила тушёную говядину. Сказала, что ты в последнее время какой-то бледный. Должно быть, недоедаешь. — Она открыла крышку, и аромат специй и мяса заполнил кухню, на мгновение вытеснив запах затхлости и одиночества. — Соён, не надо, — наконец выдавил из себя Дахён. — Не нужно меня жалеть. Она резко обернулась, и в её глазах вспыхнул неожиданный гнев. — Жалеть? Ты думаешь, это жалость? — её голос дрожал. — Дахён, я твой друг. Самый близкий человек, если ты ещё не забыл. А ты отгораживаешься от меня стеной, как от чужого. Я вижу, что тебе плохо. Ужасно плохо. И я не могу просто сидеть и смотреть на это! — Тебе необязательно смотреть! — вырвалось у него, и он сам испугался резкости собственного тона. — У тебя своя жизнь. Светлая, нормальная. Зачем тебе лезть в мою… в эту темноту? — Потому что ты — часть моей жизни! — воскликнула она. Слёзы навернулись ей на глаза, но она смахивала их тыльной стороной ладони с яростью. — Или ты думаешь, наша дружба работает только когда всё хорошо? Только на велосипедных прогулках и совместных тортах? Это что, одностороннее движение? Он молчал, не в силах найти слов. Её слова били прямо в цель, обнажая его самый большой страх: что он — обуза, чёрная дыра, которая рано или поздно затянет в свою темноту и её сияющий мир. — Я не хочу тебя обременять, — прошептал он, отвернувшись. — Слишком поздно, — сказала она уже тише. — Ты обременил меня, когда мы в шесть лет поклялись быть друзьями навсегда. Когда ты  во втором классе отдал мне свой зонт под ливень, а сам промок до нитки. Когда слушаешь все мои дурацкие истории и никогда не говоришь, что они глупые. Ты уже часть меня, Ли Дахён. И от этого никуда не деться. Она подошла к нему и взяла его за руку. Его пальцы были холодными, её — тёплыми. — Я не прошу рассказать всё. Не сейчас. Не тогда, когда не готов. Но, пожалуйста… просто не отталкивай. Дай мне быть рядом. Хотя бы молча. Хотя бы вот так, с тупой термосумкой супа. Он посмотрел на её руку, держащую его, на её лицо, испачканное слезами и полное такой отчаянной, упрямой преданности, что его собственная защитная стена дала трещину. Не рухнула, нет. Но треснула. Он кивнул. Едва заметно. И почувствовал, как её пальцы слегка сжали его в ответ. — Ладно, — выдохнула Соён, отпуская его руку и вытирая лицо. — Теперь поешь. А то мама меня убьёт, если я вернусь с полной сумкой. Они сели за кухонный стол. Она разогрела еду, наложила ему огромную порцию и села напротив, уперев подбородок в ладони, наблюдая, как он ест. Еда была невероятно вкусной. И тёплой. Как её присутствие. — Спасибо, — сказал он наконец, уже заканчивая. — Не за что. — И за… за слова. — Они давно висели в воздухе, — она грустно улыбнулась. — Слова, которые не долетают, помнишь? Из той поэмы. Он помнил. Позже, проводив её до лифта, он вернулся в квартиру. Тишина теперь не казалась такой гнетущей. В ней был отголосок её голоса, её упрямой, безрассудной заботы. Он зашёл в свою комнату, взглянул на тот хаотичный рисунок. Потом перевернул лист и взял новый. На этот раз его рука двигалась увереннее. Он нарисовал не почтовый ящик, а просто руку. Его руку. И другую руку, тянущуюся к ней, почти касающуюся кончиков пальцев. Между ними оставался крошечный, миллиметровый зазор. Но свет падал именно на этот зазор, делая его не пустотой, а самым важным элементом всего рисунка — пространством, где жила надежда на то, что касание всё-таки произойдёт. Он сфотографировал рисунок и отправил Соён без комментариев. Через минуту пришёл ответ. Солнышко (22:17): Долетело.