Глава 4 — Глава 4

Глава 4: Линии трещин Суббота наступила с ярким, почти насмешливым солнцем, вымывшим небо до кристальной голубизны. Дахён стоял у окна своей комнаты, сжимая в руке телефон. На экране горело последнее сообщение от Соён, отправленное полчаса назад: Солнышко (10:15): Тесто уже подходит! Мама говорит, что без её главного дегустатора торт получится несбалансированным. Это серьёзно, Дахён. Мы говорим о кулинарной катастрофе! Он чувствовал сладкую тяжесть вины в желудке. Вчера вечером он так и не ответил однозначно. А сегодня утром проснулся от звука хлопающей двери — отец уходил «по делам», что могло означать что угодно, от поиска работы до ближайшего бара. Ынджи смотрела на него большими, вопрошающими глазами: «Мы сегодня дома, оппа?» «Дома», — ответил он, и это слово прозвучало как приговор. Он поднял телефон, чтобы написать отказ, но пальцы замерли. Он представил их кухню: тёплую, пропахшую ванилью и корицей, смех миссис Ким, рассыпчатый по столу муку, и Соён с припудренными щеками, пытающуюся украсить торт корявыми, но старательными вишенками из крема. Его мир был выстроен из тишины и осторожности, а её мир… её мир был полон цвета, звуков и этого дурацкого, заразительного тепла, которого ему так не хватало. Он потянулся к дверце шкафа, где на верхней полке лежала небольшая коробка. В ней — несколько его лучших работ, отобранных за последний год. Портрет Ынджи, спящей с карандашом в руке. Этюд старого клёна в школьном дворе. И тот самый, акварельный, с почтовым ящиком и синими цветами. Он бережно положил последний рисунок в папку. — Ынджи-а, — позвал он. — Оденься потеплее. Мы идём в гости. Глаза сестры расширились от изумления, а потом засияли таким восторгом, что у Дахёна на мгновение перехватило дыхание. Быть причиной такой радости было одновременно и блаженством, и грузом. Путь до соседнего подъезда занял три минуты. Дахён нёс в руках папку и коробку с тем самым печеньем, которое припрятал для сестры. Он чувствовал, как сердце бьётся чаще, чем обычно, — глупое, иррациональное волнение. Дверь открыла миссис Ким, Соён мама. На ней был клетчатый фартук, а в руке — венчик для взбивания. — Дахён-а! Ынджи! — её лицо озарилось искренней, широкой улыбкой. — Наконец-то! Заходите, проходите. Соён уже вся извелась. В квартире пахло раем. Тёплым тестом, карамелью и чем-то ещё неуловимо домашним, уютным. Из кухни донёсся визг: — МАМА! КТО ПРИШЁЛ?! И через секунду в прихожей появилась Соён. Щёки её были испачканы чем-то шоколадным, волосы собраны в неаккуратный пучок, из которого выбивались пряди. На фартуке красовался эпический бой кремом и ягодным соусом. Она выглядела абсолютно счастливой. — Ты пришёл! — выдохнула она, и в её глазах отразилось такое облегчение и радость, что Дахён почувствовал внезапный укол стыда за все свои минуты сомнений. — И Ынджи! Здравствуй, красавица! Ынджи, обычно стеснительная, улыбнулась в ответ. Атмосфера здесь была настолько другой, безопасной и лёгкой, что даже она расслабилась. Последующие два часа стали для Дахёна чем-то вроде погружения в альтернативную реальность. Он помогал (насколько ему позволяли) взбивать крем, в то время как Ынджи, под чутким руководством миссис Ким, украшала маленькие кексы разноцветной посыпкой. Соён командовала процессом, периодически воруя кусочки теста и скармливая их Дахёну со словами: «Проверь, достаточно ли сладко!» Он смеялся. По-настоящему. Звук собственного смеха, свободного и лёгкого, поначалу даже испугал его. Он ловил на себе взгляд миссис Ким — тёплый, немного грустный, понимающий. Она знала. Конечно, знала. В маленьком районе трудно скрыть такие вещи, как громкие ссоры за стеной или запах перегара в лифте по утрам. Но она никогда не говорила ничего. Просто подкладывала ему самую большую порцию и спрашивала о школе. Когда торт, наконец, отправился в духовку, а Ынджи увлеклась просмотром мультфильмов в гостиной, Соён потянула Дахёна за рукав на балкон. — Дышу, — сказала она, облокотившись на перила и зажмурившись от солнца. — Ты представляешь, какая ответственность? Испортить мамин торт — это всё равно что осквернить святыню. — Справилась, — сказал Дахён, прислоняясь к стене рядом. Тишина между ними была комфортной, наполненной запахом свежей выпечки из открытой форточки кухни. Потом Соён повернулась к нему. — Спасибо, что пришёл. Я боялась, что у тебя… что ты не сможешь. — Я сказал, что посмотрю, — уклонился он. — Да, «посмотрю». Твой код для «скорее всего нет, но я не хочу тебя расстраивать», — она улыбнулась, но в улыбке было понимание, а не упрёк. — Поэтому я особенно рада. Ынджи выглядит счастливой. Он кивнул, глядя вниз, на детскую площадку. «Счастливой». Слово, которое редко ассоциировалось с его сестрой в последнее время. — Дахён-а, — её голос стал тише. — Если что… если когда-нибудь тебе нужно будет куда-то деться, или просто посидеть в тишине… наша дверь всегда открыта. Ты знаешь? Он знал. И от этой простой, безвозмездной доброты в его горле встал ком. Он не мог говорить, только снова кивнул, уставившись на ржавую трубу внизу. — Ладно, не будем о грустном! — Соён снова перешла на свой обычный, солнечный тон. — У меня для тебя кое-что есть. Она исчезла в квартире и вернулась с небольшой, изящно упакованной коробкой. — Держи. Это тебе. — Что это? — Открывай! Он развязал ленту. В коробке лежал набор профессиональных линеров — тонких чёрных ручек для графики, о которых он как-то обмолвился мимоходом несколько месяцев назад, но даже не мечтал позволить себе купить. — Соён… это слишком, — пробормотал он, потрясённый. — Пустяки! — она отмахнулась, но её уши покраснели от удовольствия. — Мама помогла выбрать. Говорят, у них отличная стойкость. Ты сможешь рисовать свои шедевры, и они не будут размазываться. Он перебирал в руках аккуратные цилиндрики футляров, чувствуя неловкость и глубочайшую, неподдельную благодарность. Он ничего не заслужил. Ни этого дня, ни этого подарка. — У меня… тоже кое-что для тебя, — сказал он негромко. — Не такое ценное. Он протянул ей папку. Она открыла её, и её дыхание замерло. Она долго смотрела на акварельный почтовый ящик, на синие цветы, на крошечное перо. — Дахён… — она прошептала. — Это… это он. Тот самый, из моего рассказа. — Не совсем, — сказал он. — Твой — в параллельном мире. Этот… этот наш. Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы. Не грустные. Какие-то другие, светлые и тёплые. — Спасибо, — сказала она так же тихо, как он минуту назад. — Это самый лучший подарок. В этот момент с кухни донёсся голос миссис Ким: «Дети! Торт готов! Идите пробовать!» День тянулся, как сладкая, липкая карамель. Они ели торт, смотрели обещанный мультфильм про художника (и Дахён ловил себя на том, что комментирует анимацию с профессиональной точки зрения, а Соён слушает его, раскрыв рот), смеялись. Для Ынджи это было путешествие в нормальность, и она прижималась к боку Соён, как к старшей сестре. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые тона, Дахён понял, что пора. Вернуться в свою реальность. — Спасибо за всё, — сказал он миссис Ким у двери, кланяясь. — Приходи всегда, Дахён-а. Ты для нас как родной, — ответила она, и в её словах не было ни капли фальши. Ынджи нехотя отпустила руку Соён. На прощание Соён сунула Дахёну в руку бумажный пакет. — Остатки торта. Для… ну, знаешь. На завтра. Они шли обратно по двору, уже в сумерках. Ынджи болтала без умолку о торте, мультике, о том, какая Соён красивая и добрая. Дахён слушал её, одной рукой держа папку с драгоценными линерами, другой — пакет с тортом, и чувствовал странное раздвоение. Его сердце было наполнено теплом этого дня, но чем ближе они подходили к своему подъезду, тем холоднее становилось внутри. Он вставил ключ в замок. Тишина. Хорошо. Он отпустил Ынджи вперёд, давая ей указания почистить зубы и готовиться ко сну. Потом зашёл на кухню, чтобы поставить торт в холодильник. И увидел его. Отца. Тот сидел за кухонным столом в полумраке, перед пустой бутылкой. Его глаза, мутные и покрасневшие, медленно поднялись на Дахёна. — Где был? — голос был хриплым, недобрым. — В гостях. У соседей, — спокойно ответил Дахён, открывая холодильник. — Гулял весь день. Без дела. — Отец ударил ладонью по столу. Бутылка подпрыгнула и упала на пол с глухим стуком, но не разбилась. — Я тут работу ищу, а ты… празднуешь. Дахён почувствовал, как знакомый холод заполняет всё его тело, вытесняя остатки дневного тепла. Он закрыл дверцу холодильника и медленно повернулся. — Ынджи была со мной. Мы не гуляли. — А! Значит, ещё и сестру с собой таскаешь по чужим домам! — отец поднялся, пошатываясь. — Стыдно должно быть! Выпрашивать подачки у соседей! «Это не подачки», — хотелось крикнуть Дахёну. «Это доброта. Человечность. То, чего ты давно уже не можешь дать». Но он промолчал. Каждое слово могло стать искрой. А искра могла разжечь то, что он боялся увидеть — настоящий гнев, крики, которые услышит испуганная Ынджи из своей комнаты. — Ладно, — сквозь зубы проговорил отец, махнув рукой. — Делай что хочешь. Всё равно из тебя ничего путного не выйдет. Художник… — он фыркнул с презрением. Дахён стоял неподвижно, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он чувствовал, как рисунок с почтовым ящиком и подаренные линеры в соседней комнате превращаются в нелепый, болезненный контраст с этой мрачной реальностью. Линии трещин в его мире, обычно тщательно скрытые, сегодня проступили особенно явственно, разделяя день, проведённый на свету, и ночь, погружающуюся обратно во тьму. Он просто стоял и ждал, когда буря минует, как всегда, оставив после себя лишь тяжёлую, гнетущую тишину и осадок стыда, который никуда не деть.