Глава 19 — Глава 19

Глава 19: Начало картографии Сеул встретил их не каменными джунглями, как пугали некоторые, а бесконечным потоком возможностей и новой, пока ещё незнакомой музыкой. Для Дахёна и Соён, выросших в тихом спальном районе, город сначала казался огромным, громким и слегка враждебным организмом. Но очень скоро они начали составлять свою собственную карту этого мира. Учёба в университетах поглощала их с головой, но поглощала по-разному. Для Дахёна факультет изобразительных искусств стал храмом. Впервые в жизни его окружали люди, говорившие на одном с ним языке — языке линий, цвета, композиции. Его профессора, сначала скептически оценившие скромного, немного угрюмого паренька из провинции, быстро изменили мнение, увидев его работы. Особенно портфолио, собранное и отточенное с помощью Соён. Он попал в мастерскую к известному иллюстратору, мэтру Чо, человеку суровому и немногословному, который как-то сказал, глядя на его акварель с почтовым ящиком: «Чувствуется история. Не вымученная, а прожитая. Продолжайте в том же духе». Это была высшая похвала. Но учёба была тяжёлой. Бесконечные эскизы, лекции по истории искусств, которые нужно было конспектировать, сложные задания, требующие не только техники, но и концепции. Дахён пропадал в мастерских до поздней ночи, возвращаясь в общежитие с руками, испачканными углём и краской, но с лёгкостью на душе, которой он не знал раньше. Соён же погрузилась в мир слов с головой. Литературный факультет оказался именно тем местом, где её пытливый ум и эмоциональность нашли применение. Она писала эссе, анализировала классиков, участвовала в семинарах, где её смелые трактовки вызывали то восхищение, то жаркие споры. Она завела блог, куда выкладывала короткие зарисовки и эссе о городской жизни, и он неожиданно начал набирать популярность. Но главное — она наконец-то начала писать свою «большую» вещь. Ту самую, о боли и исцелении. И теперь ей не нужно было прятать черновики. Она могла обсуждать их с сокурсниками и преподавателями. Они жили недалеко друг от друга. Дахён — в казённой комнате общежития на двоих (его соседом оказался тихий парень с факультета архитектуры, что было идеально). Соён снимала маленькую, но уютную гошивон с другой девушкой-студенткой неподалёку. Между ними было двадцать минут пешком или десять на автобусе. Это расстояние стало их новой мерой близости. Первые недели были временем открытий и тихого, беспрерывного счастья. Они исследовали окрестности, находили дешёвые кафе с хорошим кофе, парки, где можно было сидеть на скамейках и смотреть на людей. Они ходили на выставки (Дахён тащил Соён в галереи, а она ему — на поэтические чтения и в маленькие театры). У них появились свои места: скамейка у фонтана в университетском парке, где они обедали бутербродами; круглосуточная забегаловка с лучшими кымбапами; крыша старого здания недалеко от общежития Дахёна, откуда открывался вид на огни ночного города. Они находили время для себя. Настоящее, ничем не омрачённое время. Теперь не нужно было прятаться в «Бамбуке» или выкраивать минуты между работой и учебой. Они могли просто гулять, держась за руки, или валяться у кого-то в комнате, слушая музыку и ничего не делая. Дахён рисовал её — за чтением, засыпающую над учебником, смеющуюся с набитым едой ртом. Она читала ему вслух свои новые тексты, а он делал на полях пометки и маленькие зарисовки. Однажды вечером, сидя на той самой крыше, Соён сказала: — Знаешь, что я больше всего люблю в нашей новой жизни? — Что? — То, что мы можем быть просто счастливыми. Без этого постоянного фонового гула тревоги. Ну, почти без. Он кивнул. Она была права. Плечо свалившейся с него тяжести было почти физическим ощущением. Деньги со стипендии хватало на скромную жизнь, материалы для учёбы и даже на небольшие излишества вроде того же кофе в кафе. Отец больше не мог дотянуться до его средств. Это было освобождением. Но одно беспокойство никуда не делось и, кажется, даже усилилось с расстоянием. Мысли Дахёна постоянно возвращались к Ынджи. Как только он более-менее встал на ноги и получил первую стипендию, он сделал две вещи. Первое — купил на распродаже самый простой, но новый смартфон. Второе — поехал домой на выходные. Встреча с сестрой была горько-сладкой. Ынджи выросла, стала ещё тише и серьёзнее. Но её глаза загорелись, когда он подарил ей телефон. — Это чтобы мы всегда были на связи, — сказал он, показывая, как пользоваться мессенджером. — Ты можешь писать или звонить мне в любое время. По любому поводу. Поняла? — Да, оппа, — кивнула она, крепко сжимая коробку. — А ты… ты теперь не вернёшься? — Я вернусь. Но жить я буду в Сеуле. Учиться. А ты… — он наклонился, чтобы быть с ней на одном уровне. — Ты скоро тоже переедешь ко мне. Как только я всё устрою. Обещаю. Он не знал, как сдержит это обещание. Общежитие не подходило. Нужна была отдельная квартира, деньги на её школу, на жизнь. Но он дал слово. И для Ли Дахёна слово было не пустым звуком. Отец в тот визит был невыносим. Его униженная гордость вылилась в колкие замечания о «выскочке», о том, что «искусством сыт не будешь». Дахён молча терпел, держась за мысль, что скоро, совсем скоро, он вырвет из этой токсичной среды хотя бы Ынджи. Теперь их с сестрой общение происходило через экран. Ынджи присылала фото своих занятий, рассказывала о школе, иногда — короткие, тревожные сообщения: «Папа сегодня опоздал», «Дома снова нет еды, но я сделала рис». Каждое такое сообщение заставляло сердце Дахёна сжиматься от беспомощной ярости и вины. Он высылал ей деньги через приложение — на еду, на мелкие нужды, следя, чтобы суммы были небольшими и не привлекали внимания отца. Соён знала об этой его боли. Она никогда не говорила «не переживай», понимая, что это невозможно. Вместо этого она стала для Ынджи своего рода виртуальной старшей сестрой. Присылала ей смешные стикеры, интересные ссылки на детские книжки с картинками, иногда звонила и просто разговаривала с ней о чём-то отвлечённом. Ынджи начинала ей доверять, и для Дахёна это было бесценно. Однажды, после особенно тревожного звонка от сестры (отец пришёл пьяным и разбил тарелку), Дахён сидел в своей комнате в общежитии, уставившись в стену. Соён, пришедшая к нему с пирожками от своей мамы, сразу поняла, в чём дело. — Опять? — тихо спросила она, садясь рядом на узкую кровать. Он кивнул, сжав кулаки. — Я не могу так больше. Я должен забрать её. Сейчас. — Я знаю, — она положила руку ему на колено. — И мы придумаем как. Но не сейчас. Сейчас ты должен окончить семестр. Закрепиться здесь. Найти подработку получше. А пока… пока мы просто будем чаще звонить ей. Я могу ездить к ней иногда на выходные, если ты не сможешь. Проверять. Он посмотрел на неё, потрясённый. — Ты бы… поехала? Одна? — Конечно. Она же уже почти моя сестра, — улыбнулась Соён. — И я буду отчитываться тебе по всем пунктам. Как агент под прикрытием. Эта её готовность разделить с ним даже эту, самую тяжёлую часть его жизни, растрогала его до слёз. Он обнял её, прижавшись лицом к её шее, и прошептал: — Спасибо. Я не знаю, что бы я без тебя делал. — Ты бы справился, — сказала она, гладя его по спине. — Но зачем, если мы можем справиться вместе? Так и шли их дни в Сеуле. Учёба, открытия, первые вкусы свободы и взрослой жизни, окрашенные сладкой радостью от возможности быть просто вместе. Но на фоне этого нового счастья, как тень на ярком солнце, лежала забота о девочке, оставшейся там, в прошлой жизни. И Дахён знал: его карта Сеула, его новая жизнь, не будет полной, пока на ней не появится точка под названием «Дом». Настоящий дом. Для него, для Соён и для Ынджи. Но это было целью на будущее. А пока он делал всё, что мог: учился, работал над своим мастерством, копил деньги и каждый день слал сестре сообщение: «Я здесь. Всё будет хорошо». И верил, что так оно и будет. Потому что теперь у него были не только мечты, но и план. И самый верный союзник, который мог быть у человека.