Глава 20 — Глава 20

Глава 20: Немая стена Идиллия была хрупкой, как первый утренний лёд на луже. Она продержалась ровно до того звонка, который раздался рано утром в пятницу. Соён, только что проснувшись, взяла трубку, и её лицо, сонное и улыбчивое, стало сначала настороженным, потом белым, как мел. Дахён, варивший на крошечной кухоньке в её госивоне растворимый кофе, почувствовал ледяную волну ещё до того, как она что-то сказала. Он обернулся и увидел, как она медленно сползает со стула на пол, не выпуская телефона из руки. Звук, который она издала, не был криком. Это был короткий, перехваченный стон, как у раненого животного. — Соён? — он бросился к ней, подхватил. Телефон выпал из её ослабевших пальцев. На экране горело имя: «Тётя Миён». — Что случилось? Она не отвечала. Её глаза были широко открыты и смотрели куда-то сквозь него, в пустоту. Её тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Он поднял телефон, сердце бешено колотясь. «Алло? Кто это?» — услышал он встревоженный женский голос. — Это Дахён, друг Соён. Что случилось? Тишина в трубке, потом сдавленные рыдания. — Это мама… миссис Ким… — голос тёти Миён прерывался. — Скорая… они говорят, обширный инфаркт. Ночью. Её… её не стало. Так быстро… даже не успела проснуться. Мир для Дахёна разбился на тысячи острых осколков. Он смотрел на Соён, которая сидела на полу, обхватив колени, и беззвучно раскачивалась из стороны в сторону. Её рот был приоткрыт, но не для крика. Для беззвучия. Казалось, сама способность издавать звуки умерла в ней вместе с этим известием. Он сделал всё, что мог в первые часы. Упаковал её вещи, купил билеты на самый ранний поезд домой, вызвал такси. Всё это время она была как кукла, послушная, но неживая. Она позволяла ему одеть себя, вести за руку, усадить в такси, потом в поезд. Только смотрела в окно на мелькающие пейзажи, и по её щекам безостановочно текли слёзы, но она не издавала ни звука, не вытирала их. В её старом доме пахло горем и чужими людьми. Родственники, соседи. Повсюду шёпот, сдавленные рыдания. Именно тогда, Соён издала первый звук. Тихий, отчаянный вопль, который вырвался словно из самых глубин её души. Она бросилась к балкону, но Дахён и тётя Миён успели её удержать. Она билась в их руках, не крича, а именно вопя — немым, разрывающим душу звуком, пока у неё не кончились силы, и она не обмякла, беззвучно рыдая. Дальше были похороны. Мрачная процессия, чёрные одежды, монотонный голос . Соён стояла, зажатая между Дахёном и тётей, прямая как струна, сухая. Она уже не плакала. Она просто ушла в себя, в какую-то глухую, непроглядную внутреннюю пещеру, куда не проникал свет. Они вернулись в Сеул через три дня. Тётя Миён хотела, чтобы Соён осталась, но та молча покачала головой. Она просто взяла свою сумку и пошла к двери. Дахён последовал за ней, чувствуя себя абсолютно беспомощным. Вот тогда и началась настоящая стена. Она перестала ходить на пары. Не отвечала на звонки преподавателей и одногруппников. Сначала Дахён пытался будить её по утрам, готовить еду, уговаривать хоть немного поесть. Она принимала еду как автомат, проглатывала несколько ложек и отодвигала тарелку. Потом перестала есть совсем. Она целыми днями лежала на кровати в своей комнате в госивоне, уставившись в потолок, или сидела на полу, обхватив колени, точно так же, как в тот первый день. Он пытался говорить. Говорить о её маме, о том, какая она была замечательная. Говорить о своих чувствах, о поддержке. Говорить о будущем, о том, что боль пройдёт (лгал, конечно, но что ещё оставалось?). Она не отвечала. Иногда она смотрела на него, но её взгляд был пустым, будто она видела сквозь него какую-то другую, ужасную реальность. Он приносил ей её ноутбук, её книги, блокноты. «Попробуй писать, — умолял он. — Вылей это на бумагу. Как ты всегда делала». Она не прикасалась к ним. Слова, её единственный дар, её спасение, предали её. Они не могли вернуть маму. Он рисовал для неё. Портреты миссис Ким по памяти. Сцены из их детства. Солнечные, тёплые акварели. Он оставлял рисунки у её кровати. Наутро они лежали нетронутыми. Отчаяние Дахёна росло с каждым днём. Он пропускал свои занятия, забросил работу над проектом. Весь его мир сузился до этой маленькой комнаты и немой, угасающей девушки в ней. Он звонил тёте Миён, Чжинсу, Мине. Все советовали одно: «Дай ей время. Будь рядом». Но что значит «быть рядом», когда тот, кого ты любишь, исчезает на глазах, и ты не можешь до него докричаться? Однажды ночью он проснулся от странного звука. Тихих, сдавленных всхлипываний. Он подошёл к её кровати. Она лежала на боку, лицом к стене, и её плечи мелко дрожали. — Соён? — он сел на край кровати, осторожно коснулся её плеча. Она резко дернулась, как от удара током, и отодвинулась. — Не трогай меня, — прошептала она. Её голос, первый за много дней, был хриплым, безжизненным, как скрип ржавой двери. — Просто… уйди. — Я не могу уйти. Я не оставлю тебя одну. — Я хочу быть одна, — её шёпот стал резким, почти злым. — Не понимаешь? Я хочу, чтобы все оставили меня в покое! Он замер, чувствуя, как её слова, как ножи, вонзаются ему в грудь. Он видел её боль, её ярость на весь мир, на несправедливую вселенную, забравшую самое дорогое. И понимал, что он — часть этого мира. Что его присутствие, его попытки помочь — лишь напоминание о той жизни, которой больше нет. Но уйти он не мог. Он встал и отошёл к двери, но не вышел. Сел на пол, прислонившись к стене, и просто стал ждать. Ждать, пока буря внутри неё немного утихнет. Ждать, пока она снова заговорит. Ждать, даже если это займёт вечность. Он смотрел на её сжавшуюся фигуру под одеялом и думал о миссис Ким. О её тёплых руках, которые кормили его, о её голосе, который говорил: «Ты для нас как родной». И он дал ей в тот момент мысленную клятву: «Я буду беречь её. Даже если она ненавидит меня за это. Даже если она никогда не простит меня за то, что я остался жив, а вас нет. Я не уйду». Комната была погружена в темноту, нарушаемую только тусклым светом фонаря за окном. Тишина между ними была густой, тяжёлой, как вода на дне океана. Дахён сидел на холодном полу, а Соён лежала, отвернувшись, и стена, которую она выстроила, казалась выше и прочнее, чем любые стены в их старой оранжерее или в «Бамбуке». Это была стена из чистого горя, и у него не было инструментов, чтобы её пробить. Оставалось только одно — сидеть по эту сторону и надеяться, что однажды, пусть через годы, она сама сделает в ней дверь. Или хотя бы окошко. Но сейчас, в этой кромешной тишине, даже эта надежда казалась предательством.