На втором этаже павильона Тинъюй Се Линьцзян сидел у самого края галереи, держа в руке чашку белого фарфора.
— Брат Чжун Ли и сегодня не пришёл?
Стоявший рядом Цао Юй кивнул:
— Перед выходом я заходил за ним, приглашал, но он отказался. С того самого дня брат Чжун Ли...
— С кем бы такое ни случилось, на душе будет скверно, — вздохнул Се Линьцзян. — Хоть наследник и был прав, да и желал как лучше, брат Чжун Ли всё же потерял лицо. Вполне закономерно, что он не пришёл.
— По правде говоря... возможно, это прозвучит грубо, но... — Цао Юй замялся. — Возможно, так даже лучше.
— Брат Цао...
Цао Юй осушил чарку, глядя на заснеженный пейзаж за окном. Затем он перевёл взгляд на нескольких учеников неподалёку, которые оживлённо обсуждали стихи, надеясь сочинить шедевр, достойный третьего этажа, и только тогда заговорил:
— Брат Се, ты многого не знаешь. После того случая я навещал поместье Чжун, хотел утешить друга, но... он словно рассудок потерял. Только и делал, что осыпал проклятиями наследника. Твердил, что тот просто извернулся, мол, кто-то случайно оставил здесь стихи, а наследнику просто подвернулась удача. Собачье везение, и только. Твердил, что наследник... в конечном счёте обычный избалованный белоручка, не знающий жизни. Все мои уговоры он пропускал мимо ушей.
Се Линьцзян нахмурился:
— Хоть наследник и ведёт себя странно, порой даже безрассудно — взять хотя бы ту историю с заменой синих пологов на жёлтую ткань, — но разве за эти несколько дней ты не почувствовал, брат Цао, насколько здесь стало уютно? В этом павильоне хочется остаться подольше, он превосходит любое заведение в столице.
Цао Юй кивнул:
— До этого в башне Ванцзян брат Чжун Ли уже жаловался мне, что наследник самовольно переделывает павильон. Говорил, тот потакает лишь своим сиюминутным прихотям, не понимает, как трудно вести дела, и что из этой затеи ничего не выйдет. Но сейчас здесь яблоку негде упасть, кругом уют и покой... Похоже, брат Чжун Ли всё-таки ошибся.
Се Линьцзян с любопытством снова окинул залу взглядом:
— Я бывал во многих столичных ресторанах и весёлых домах, и везде убранство разное, у каждого свои достоинства.
— Поначалу здесь всё кажется в новинку, но стоит задержаться подольше, как городской шум начинает терзать слух. Становится тоскливо, невыносимо, и долго не выдержишь. Но это место... Не знаю, в чём секрет, но даже если просидеть тут полдня, чувствуешь лишь необычайную ясность ума и покой.
Цао Юй кивнул, соглашаясь:
— И впрямь так. Прошло всего несколько дней, а я и сам диву даюсь, хотя и не пойму, в чём тут причина.
— Ха-ха! Брат Чжун твердит, будто наследный сын не смыслит в тяготах дел мирских. А может, он просто не способен его понять? — заговорил Се Линьцзян. — Вполне вероятно, что наследник достиг иных высот — таких, что брату Чжуну и не разглядеть.
— Пожалуй, вы правы, в словах ваших есть резон, — отозвался Цао Юй. — В народе болтают, мол, наследный сын — кутила и самодур, не знающий преград. Не встречая его прежде, я и сам принимал это за чистую монету. Но увидев его несколько дней назад, понял: слухи лгут. Проницательный взор, величие, внушающее трепет... мало кто осмелится перечить такому человеку. — Цао Юй на миг погрузился в воспоминания. — Он действительно властен и суров, но называть его бесчинствующим невеждой — явное преувеличение.
— Должно быть, это и есть величие императорского рода, — с улыбкой заметил Се Линьцзян.
Цао Юй на мгновение замер, а затем тоже рассмеялся, почтительно сложив руки:
— И то верно! Как же я мог позабыть... Наследный сын — потомок князя Сяо, в его жилах течёт благородная кровь. Кому, как не ему, обладать такой статью!
— Вот именно! Истинное величие! Наследник так юн, а уже внушает подобный трепет — не посрамил свой род. Впрочем, и брат Чжун уже не тот ценитель изящных искусств, с которым мы когда-то предавались поэтическим забавам. Вернувшись в столицу, я мечтал собрать старых друзей, выпить вина, поговорить о прекрасном... а вышло лишь это досадное недоразумение. Если вдуматься, я сам совершил оплошность. Ныне он — чиновник при дворе, и в его сердце власть и интриги, боюсь, вытеснили былую страсть к изысканности. А я всё лезу к нему с возвышенным.
Се Линьцзян с грустью поднял чашу.
— Не корите себя, друг мой. Всё течёт, всё меняется. Возможно, когда-нибудь и мы с вами станем такими же. Что же до резких слов брата Чжуна о наследнике, то виной всему, полагаю, история с барышней Ван. Я не одобряю его речей, но отчасти могу его понять.
Се Линьцзян молча кивнул в знак согласия:
— Раз уж заговорили о барышне Ван... На днях я получил приглашение на поэтическое собрание в саду Июань. Будут любоваться цветением сливы. Поговаривают, там может появиться и сам наставник императора, почтенный Минде-гун, господин Ван Юэ.
— Мне тоже прислали приглашение. Барышня Ван — внучка почтенного старца, так что его приход вполне возможен. Если он почтит нас своим присутствием, нам выпадет редкий шанс увидеть одну из опор нашей империи Цзин!
— Да, Минде-гун — истинный столп державы, — с благоговением произнес Се Линьцзян. — Интересно только, пригласит ли барышня наследного сына?
— Я бы с удовольствием на него посмотрел, но вряд ли она решится. По столице ходят такие слухи, и люди верят им безоглядно...
— Людская молва страшнее клинка.
* * *
Если и есть в зиме что-то по-настоящему прекрасное, так это горячий котелок-хого, жареное мясо и доброе вино.
Хого был известен ещё со времён династий Вэй и Цзинь, но тогда он не пользовался такой славой, да и посуда была куда проще. С жареным же мясом всё было куда легче: сидишь себе у огня, ешь обжигающие кусочки прямо с углей — в лютую стужу ничего лучше и не придумаешь.
Ли Е, маясь от безделья, принялся за приготовления ещё с обеда. Древесного угля в княжеском поместье было в избытке, а вот жаровни не нашлось. Недолго думая, он отыскал на кухне несколько щипцов для углей, тщательно их вычистил и скрепил бамбуковыми планками — получилась простая, но справная решетка.
Мясо он тоже нанизывал сам. Его появление на кухне повергло слуг в настоящий ужас. Цю-эр, Юэ-эр и старый Янь Си наперебой пытались его отговорить.
Как это — наследный сын и у плиты?! «Благородный муж держится подальше от поварни» — эта заповедь мудреца передавалась из поколения в поколение. Но для Ли Е, ставшего Ли Синчжоу, закон был один: его слово. И никто не осмелился перечить.
В этот момент Ли Е впервые по-настоящему оценил все преимущества своего нового положения.
В жизни существует один психологический эффект — весьма очевидный, но редко замечаемый людьми.
Предположим, что А — человек, который всегда творит добро, а Б — тот, кто постоянно совершает дурные поступки. И допустим, что о деяниях каждого из них известно всем и каждому.
Если однажды А вдруг совершит нечто предосудительное, а Б, напротив, сделает доброе дело, случится нечто странное.
По логике вещей, А всю жизнь поступал благородно, и единственная ошибка — лишь малая крупица на фоне его заслуг; его вклад в благополучие общества огромен. Однако в этот момент большинство примется поносить А, напрочь позабыв обо всём добре, что он сделал.
А что же Б? Он совершил лишь один достойный поступок, в то время как вся его жизнь полна злодеяний и вреда для окружающих. Но люди начнут превозносить Б, закрывая глаза на всё совершенное им зло.
Это подобно футбольной команде, которая всегда побеждает. Стоит ей хоть раз проиграть, как на нее обрушится шквал проклятий. Но если команда-аутсайдер, привыкшая к поражениям, вдруг одержит победу, толпа взорвется ликованием.
Именно в таком положении сейчас находился Ли Синьчжоу. «Я — подлец, и мне всё нипочем!» Он изначально был плохим человеком, форменным мерзавцем!
Раз так, любые его скверные или капризные выходки принимались окружающими как нечто естественное. А если в один прекрасный день он совершит по-настоящему добрый поступок, его непременно вознесут до небес.
«Возвращение блудного сына дороже всякого золота» — именно в этом кроется смысл данной поговорки.
Поэтому Ли Е решительно пресек любые возражения. Весь остаток дня он провел за нанизыванием мяса на шпажки и приготовлением приправ.
Обладая богатым опытом выживания в дикой природе, Ли Е знал толк в специях. Сначала он замариновал мясо, а ближе к вечеру послал людей в северную часть города за лучшим столичным вином. Теперь в поместье князя водились деньги: одних только праздничных подношений собрали несколько тысяч лянов, не говоря уже о доходах от трактира, приносившего по несколько сотен ежемесячно. Экономить на таких мелочах не имело смысла.
Жаль только, что громкое название вина — «Хмель прохладного ветра», сулившее, что даже донесенный ветром аромат способен сбить с ног, — не оправдало ожиданий. По прикидкам Ли Е, крепость напитка едва достигала 20 градусов. Зимой, когда на столе мясо и выпивка, хотелось чего-нибудь покрепче, но здешнее вино явно не дотягивало до нужных стандартов.
Обновлено: 18.02.2026