Хоть Вэй Усянь и родился осенью — осень к нему недобра. Или, возможно, «хоть» в этом заговоре лишнее, и осень недобра к нему именно потому, что он в неё родился. Осенью свет уходит от него еще дальше, тьма и тоска крадутся по пятам проклявшим полосатым тигром, успевшим занести окропленную кровью когтистую лапу. Сам Вэй Усянь становится замкнут, молчалив и нелюдим… И лишь когда верит, что никто не видит — потерявшим крылья истончившимся вороном глядит, всё глядит в недоступное более небо.

Хоть Вэй Усянь и родился осенью — осень к нему недобра. Или, возможно, «хоть» в этом заговоре лишнее, и осень недобра к нему именно потому, что он в неё родился. Осенью свет уходит от него еще дальше, тьма и тоска крадутся по пятам проклявшим полосатым тигром, успевшим занести окропленную кровью когтистую лапу. Сам Вэй Усянь становится замкнут, молчалив и нелюдим… И лишь когда верит, что никто не видит — потерявшим крылья истончившимся вороном глядит, всё глядит в недоступное более небо.