Когда Разорённая Королева Амазонок выпустила свою слепую стрелу, звёздная ночь заполнила собой небо над Городом Олимпия и за её пределами. Для тех несчастных, кто всё ещё находился в городе, это было мгновенное изменение. Для тех, кто понял, что раннее волнение Культа Бушующего Неба было их последним предупреждением, и сбежал из города, увозя своё самое ценное имущество в повозках или на своих спинах, закатный свет был сорван, словно скатерть, чтобы открыть тёмные небеса за ними. И для тех, кто был дальше в Ионическом Море, это выглядело, словно Отец пролил чашу чернил, и они быстро заполнили собой небо от горизонта до горизонта.
На борту неповоротливой Аликонии возбуждённый гул разговоров между спутниками Николаса Этоса быстро умер, когда они заметили тёмный прилив, надвигающийся на них. К тому времени, как меньшие культиваторы среди них смогли, наконец, посмотреть наверх, заходящее солнце позади них уже было поглощено.
— Нико, — прошептала Молодая Мисс Розовой Зари своему кузену. Её младшие брат и сестра, а также прицепившаяся рабыня были слишком напуганы, чтобы говорить. — Что только что произошло?
Абсолютный Клинок семьи Этосов уже до этого собрал своих младших кузенов ближе к себе. Теперь же он защитно навис над ними, положив одну руку на рукоять своего меча, пока он смотрел на горизонт перед ними.
— Неужели это?.. — один из Героев, собравшихся вокруг Псаммита, прищурился на звёзды, словно он мог увидеть на них ответ.
— Не будь нелепым, — другой сразу же прервал их. — Ты просто недостаточно... внимательно... смотришь... — его голос медленно затих.
— Луна исчезла, — тихо заметила Героиня Ифис.
— Фалестрида?
— Ты с ума сошёл?
— Она исчезла.
— С чего ей это делать? В середине города, в это время, когда каждый Герой только и ждёт своей возможности?
— Тогда где она?
Они продолжали препираться таким образом, пока не стало ясно, что они не смогут достигнуть единогласия сами.
— Нико, — сказала Героиня с чертами, подобным осенним листьям, заглушая перепалку. — Что ты думаешь?
Абсолютный Клинок собрал свою тяжёлую пневму вокруг своих кузенов, словно плащ. Голубые глаза горели, когда он заговорил.
— Я думаю...
Свет.
Каждый Героический культиватор на корабле резко вскочил, их пневма вылилась на палубу Аликонии и угрожала жизням всем его меньшим пассажирам. Плащ собственной пневмы Абсолютного Клинка служил импровизированным щитом для трёх Гражданских культиваторов, сидящих у его колен. Девочка, что умоляла взять её с собой в погоню за Молодой Мисс, едва не умерла на месте – и она умерла бы, если бы Псаммит не щёлкнул пальцами и не заставил доски, на которых она сидела, проломиться и отправить её в безопасность нижних кают.
Те же, кто остался на палубе, уставились с чистым ужасом на мрачный горизонт. Напуганные руки тянулись к любому доступному оружию.
Вдалеке, исходя из точки, которую они всё ещё не могли видеть с такого расстояния, столб света, столь большой, что в него было невозможно поверить, поднялся от земли к небесам и сжёг кольцо облаков шириной в десять лиг вокруг себя. Он осветил мир, яркий и всеобъемлющий как солнце, но гораздо суровей – его жестокое сияние больше походило на молнию, чем на зарю.
Он отбрасывал длинные тени на Свободное Средиземноморье, резонируя с давно забытым устремлением.
Оно говорило, что это конец.
Незамеченный своими поражёнными пассажирами Псаммит щёлкнул языком и стёр угольный круг с палубы своей ладонью.
— Он всегда получает то, что хочет.
________________________________________
Молодой Грифон
Это было больше, чем просто меч.
Ослепительный свет и коронующий жар выжгли в разрушенном городе кольцо достаточно большое, чтобы построить в нём второй стадион. За то время, что потребовалось мне, чтобы вытащить меч из ножен в восходящем парировании, он протянул своё влияние и поглотил всё, кроме самой земли, в этом кольце. Он не произвёл абсолютно никакого звука. Он был оглушительным.
Золотой ихор Пламени с яростью закричал внутри моих вен, отбрасывая все свои усилия по улучшению моего тела, чтобы атаковать алчного захватчика. Его усилия были напрасны. С того момента, как клинок моего покойного дяди покинул свои ножны, он обратил своё остриё против всего, что было в его досягаемости.
Моя душа не была исключением.
Клинок выл и пожирал. За то время, что потребовалось мне, чтобы закончить моё парирование, он забрал у меня больше, чем любой обычный меч просто способен. Я чувствовал, как моя кипящая кровь испаряется и исчезает из моих вен. За то время, что потребовалось мне, чтобы опустить клинок в позицию готовности, он забрал вдвое больше.
Говорилось, что Капитан Софического царства может прожить до десяти тысяч лет, если Судьбы будут достаточно благосклонны, чтобы позволить ему. Исходя из этого следовало, что как Философ второго ранга у меня было две тысячи лет жизненной силы, текущей через мои вены.
За то время, что потребовалось клинку, чтобы подняться и опуститься, он забрал десятилетия моей жизни.
— Ты умрёшь! — предупредил меня золотой ихор голосом Нико. Я выпрямился и размял плечи.
— Верни его в ножны! Ты что не понимаешь? Ты умрёшь! Ты умрёшь!
Как будто я не знал этого с самого начала.
Клинок был из полированной бронзы, обоюдоострый и выкованный в стиле одноручного ксифоса, но длиннее двуручного меча. Смотреть на него было всё равно, что смотреть на солнце, когда его свет всё ещё мог ослепить меня. Он испускал тепло и жестокий свет неумолимыми ударными волнами, но каким-то парадоксальным образом, они притягивали всё вокруг к его мерцающей поверхности.
С маниакальным весельем какая-то отдалённая часть меня заметила, что этот клинок, возможно, самый достойный из всех клинков, чтобы быть украшенным, был оставлен почти голым. Единственным орнаментом на нём была пара слов, выгравированных в его основании около рукояти, буквы были слишком мелкими и чёткими, чтобы быть приятными глазу.
ϝάνακτος καταρϝος
Проклятие Королей.
Распутный клинок жадно пил кровь моего сердца, взымая свою ужасную цену за то, что я посмел владеть им. Он забрал у меня десятилетия, пока я стоял в инвертированном глазе его пожирающей бури. Он забрал столетия.
К тому времени, как я обратил взгляд на моего врага, треть моего будущего исчезла.
Воссоединившись со своим телом, Элисса смотрела на меня дикими глазами. Полусидя на краю пожирающего столба клинка, жар пустыни колебался за её глазами. На мгновение она была слишком напугана, чтобы что-то делать. Звук, что я отпарировал, был лишь эхом от её меча, и всё же бронзовый клинок в её трясущихся руках был разрублен посередине. Когда она дрогнула, вертикальная линия появилась в центре её лба и из неё потекла струйка крови, что разделилась на две у её переносицы.
Остальные были так же поражены. Проклятие Королей сбило их всех с ног, разбрасывая их своим ужасным присутствием, даже когда оно притягивало их ближе.
Справа от меня был Кайно, хотя теперь его затмевал гигантский Сах-Бакари, добродетельный зверь нависал над ним, словно защитная мать. Слева от меня был Лефтерис, его изуродованные пальцы тянулись к луку, что был едва за пределами его досягаемости. Его губы беззвучно двигались, пока он смотрел на меня, неспособный понять происходящие. Охотничьи псы Анастасии отпрянули от колонны, скуля от ужаса, пока сама Едкая Королева пряталась где-то вне поля зрения.
Сол и Селена были позади меня, далеко за пределами досягаемости колонны. Две розовых ладони ударили Героиню в центр тела, отбрасывая её от опасности. Остальных двадцати восьми рук было лишь едва достаточно, чтобы отправить Римлянина скользить за ней.
Этого всё равно было недостаточно. Пробивающая небеса колонна коронующего света не была границей влияния клинка – она была только заявлением о его намерениях. Проклятие Королей потянулось за её пределы, забирая у моего брата и у Селены, забирая у Героев, противостоящих нам, и затем оно потянулось ещё дальше в разрушенный город Олимпия, чтобы забрать ещё больше. Стоя в его голодном центре, оно поглощало меня быстрее всего.
Одного было достаточно. Самонадеянный, уродливый клинок, я не говорил, что ты можешь забрать их всех.
Я обрушил на него всё, чем я был, всё, что я когда-либо смогу отдать, и Проклятие Королей съело и это тоже. Оно втягивало меня. Делало меня частью себя, частью великого целого.
Пока оно выпивало меня досуха, я увидел мир его глазами.
Олимпия умирала. Она была выпотрошена моим братом, изуродована своенравными действиями Тиранов и сожжена в самом сердце недостойными чемпионами. Проклятие Королей охватило их всех, накрывая их тенью своего бесконечного голода, пока она расширялась.
Герои – нет, животные, всё ещё находящиеся внутри Олимпийского Стадиона, разрывали себя на части с помощью техник, что должны были сравнять весь город с землёй уже три раза к этому времени. Причина, почему этого ещё не произошло – причина, почему стадион вообще ещё стоял – была невидима мне, но совершенно очевидна моему распутному клинку. Я посмотрел через его глаза и увидел её сам.
Жалкий капитан третьего царства прокричал свой кровожадный вызов, когда четыре меньших пса атаковали его с каждого направления.
Капитан сжёг семнадцать лет вместе с ещё одной весной и летом своей жизни, преобразуя их в чистый потенциал, время, и мгновенно превращая его в величину. Его бьющееся сердце обеспечило горящее топливо, его разум задал вопрос о том, что с этим делать, и инстинкт его нутра дал ему ответ.
Душа жалкого капитана была построена на фундаменте из пятнистого известняка, стёртого и сглаженного беспрестанными ударами разбитых приливов. Его несущие колоннады были крепкими и уродливыми, все десять из них были изрыты принципами бесцельного насилия. Статуи, посвящённые его великим деяниям, были немногим лучше – каждая из них была жестоким истреблением. Душа капитана была монументом бессмысленной жестокости.
Лающий пёс выбрал одно из десяти деяний, что определяло его, убийство ужасного добродетельного зверя. И хотя целое поселение предоставило ему свои копья вместе со своими отцами и сыновьями, чтобы выполнить эту работу, он присвоил всю славу себе как единственный выживший той битвы. Таким образом, способность проявилась двумя частями – одна в виде облака морских брызг, что утопят всех, кто вдохнул их, и другая в виде защитного круга из семи сотен и тридцати двух копий. По одному за каждого сына и отца, что умерли от ударов когтей или удушения под водой, пока они удерживали зверя на месте ради капитана.
Когда жалкий капитан третьего царства призвал это действие и сжёг кровь своего сердца, он задал вопрос: Если бы я мог прожить этот момент в течение семнадцати лет и ещё одной весны и лета, то насколько более великим это действие могло быть?
Вот как культиваторы третьего царства наделяют себя силой за пределами своего положения. И как результат облако морских брызг жалкого капитана вырвалось из каждой поры его тела, не просто топя тех, кто с неготовности вдохнул их, но так же ослепляя их солью, что разъедала их глаза, захватывая их бурными течениями, что останавливали их движения, и сдирали плоть с их костей, словно они провели большую часть двадцати лет под непрестанными ударами бурных волн.
Это было обычным использованием страсти. Одновременно с капитаном четыре меньших пса, что противостояли ему, делали то же самое. Один из них пожертвовал двадцатью с половиной годами своей жизни, усиливая своё движение, чтобы увернуться от брызг с невозможной ловкостью. Другой пожертвовал сорока семью годами и одной безоблачной ночью, чтобы усилить величину своего проявленного щита, блокируя не просто способность брызг ослеплять и сдирать кожу с костей, но так же блокируя навязывание акта – защищая его, невозможным образом, от метки зверя, что призвало действие капитана, и тем самым нивелируя его способность утопить его. Ещё одна пожертвовала ровно одной сотней лет, чтобы дать своей праще такую силу, что её железный снаряд сможет пробить всё, кроме адаманта.
И последний из четырёх, а также мелюзга их неприглядного помёта, у которого не было какой-либо великой тайны, чтобы вдохновить его основы, был наполнен неуверенностью, подкреплённой личной ненавистью к его противнику. Он бросил в огонь двадцать тысяч лет и вложил всю полученную силу в свой кинжал, прежде чем бросить его. Это оставило его беззащитным, пока кинжал безошибочно летел к сердцу жалкого капитана, покрытый ядом ненависти, что был достаточно силён, чтобы убить человека на тридцать четвёртом шаге к божественности.
По всем стандартным меркам, жалкий капитан должен был быть разорван своими меньшими. Он был в меньшинстве и пожертвовал меньше любого другого для своей техники.
Однако капитан не призвал обычное действие. Поэтому как эффекты его усиления не могут быть искажены в результате?
Четыре рычащих пса были готовы к усилению его морских брызг, но не ко второй атаке. Когда жалкий капитан пожертвовал временем, чтобы усилить своё действие, он получил больше, чем должен был из этого обмена. Он получил больше, чем только свои невозможные усилия, взятые из будущего и сжатые в один момент. Он так же получил усилия всех сыновей и отцов поселения.
Семь сотен и тридцать два человека, которым было дано семнадцать лет и ещё одна весна и лето, чтобы посвятить себя тренировкам с копьём. Семь сотен и тридцать два человека, которым дали семнадцать лет и ещё одну весну и лето, чтобы достигнуть своего физического расцвета, чтобы вырастить своих сыновей, что были слишком малы, дабы помочь капитану в тот день. Семнадцать лет и ещё одна весна и ещё одно лето, чтобы эти семь сотен и тридцать два человека завели больше сыновей и вырастили их для одной единственной цели.
Это не было актом страсти. Проклятие Королей распознало, чем это было на самом деле: эхом четвёртого царства. И поскольку Проклятие Королей знало это, я тоже это знал.
Жалкий капитан принёс в жертву три тысячи шесть сотен и девяносто четыре замученные души, отцов и сыновей, что умерли, защищая свой дом, вместе с целым поколением их нерождённых наследников. Из четырёх меньших псов, объединившихся против капитана, только Мелюзга, что пожертвовал двадцать тысяч лет своему кинжалу, был не удивлён вторым слоем атаки.
Три тысячи шесть сотен и девяносто четыре копья вырвались из морских брызг, пронзая четырёх претендентов со всех возможных углов. Трое умерло мгновенно, их техники и последние остатки их жизненной силы покидали их трупы ударными волнами. Один только Мелюзга продолжал упрямо цепляться за жизнь, неспособный двигаться, но решительный увидеть, как его кинжал вонзится в грудь капитана.
Нагрудник жалкого капитана, ещё один плод трудов не его собственных, остановил кинжал, позволив только кусочку его наконечника коснуться кожи своего владельца. Капитан вытащил его и неторопливой походкой подошёл к Мелюзге, вращая его кинжал между пальцев. Он сказал ему что-то жестокое и неважное, а затем вонзил кинжал по самую рукоять в горло меньшего пса.
И мгновением спустя он с криком упал на песок, царапая свой нагрудник в месте, что закрывало его сердце. Мелюзга, подвешенный над капитаном копьями своего отца, братьев и всех своих замученных соседей, дёрнулся и плюнул кровью в лицо корчащегося капитана.
Жалкий пёс сорвал свой нагрудник, обнажая грубый торс, изуродованный мерзкими воспалениями. Мелюзга не мог говорить, будучи пронзённый копьями и своим ядовитым кинжалом, но голосом своей души он прошептал капитану что-то злобное и неважное.
И в ответ капитан вонзил пальцы в собственную грудь, ломая свои рёбра и хватая своё сердце. Он завыл от ужаса и ярости, вытягивая, и затем они оба исчезли под светом молний невзгоды.
Подобные сцены разыгрывались по всей кровавой яме, и Олимпийский Стадион сдерживал их всех. Проклятие Королей знало почему. Хотя стены стадиона, учитывая какими они были, – походили меньше на стены и больше на восходящий спиралью помост, где каждый уровень поддерживался статуями прошлых чемпионом, вместо традиционных колонн – казались моим глазам больше церемониальными, чем практичными, правда была совершенно другой. Духовная известь, выбранная для несущих статуй, была прочной в том смысле, что противоречил законам природы. Она полагалась на наследие прошлых чемпионов, чьи формы она приняла, чтобы сохранять свою целостность и противостоять внешнему воздействию.
В независимости от того, какой хаос устраивают животные внутри ямы, они все были меньше Чемпионов, что принесли славу этим пескам до них. До тех пор, пока это оставалось правдой, стены стадиона никогда не падут перед ними. И ни одна из их техник не пройдёт через них. Это было одним из самых впечатляющих творений архитектуры, что видел этот мир – Проклятие Королей знало это с авторитетом, и поэтому я тоже это знал.
Пока мой разум был в ямах, наблюдая за безумием, он так же одновременно был в тысячи других мест. Я увидел бесчисленные сцены отвратительной жестокости, проигрывающиеся в разрушающихся руинах города, что когда-то не имел себе равных. И пока я наблюдал через восприятие распутного клинка, я понял нечто важное. Всё, что Проклятие Королей могло воспринимать, оно могло есть.
На далёкой горе под Бурей, Которая Никогда не Прекращается, восемь Тиранов предстали перед моими заимствованными чувствами. Я понял их с той же яркой ясностью, с которой я понял животных третьего царства в яме. Души культиваторов четвёртого царства были экспоненциально сложнее и запутаннее душ тех, кто был в третьем, но для Проклятия Королей это было всё равно, что сравнивать бессмысленные каракули детей с неряшливым почерком учеников. Они все были одинаковы.
Их основы были искажены – закалены, прошептал мой угасающий голос – великими тайнами. Десять колонн несущего принципа. Десять статуй, посвящённые легендарным подвигам. И над всем этим покатая купольная крыша, которую каждый Тиран создал из разного материала. Из Золота у угрюмого Короля Заходящих Солнц, из Олова у лживой Королевы Амазонок, и так далее и тому подобное. Независимо от их состава все они закрывали небеса над своими душами. И на внутренней стороне этих куполов каждый из них нарисовал фреску своих владений.
Мужчины, женщины и дети сотнями и тысячами ютились под этими куполами, объединённые устремлением и прикованные цепями к колоннам и статуям.
Отдалённо, я услышал шёпот около моего уха.
Мошенник с Алебастровых Островов, король любого количества королевств, в зависимости от того, кто спрашивал и как он себя сегодня чувствовал, обладал владениями ещё более фальшивыми, чем его имя. "Золотое прикосновение", как он называл их, способность превратить всех и вся в пределах его владений в золото – и затем вернуть их обратно в любое время. На самом деле, это было лишь потускневшее железо, имитирующее настоящее золото. Золото дураков.
Шёпот продолжался. Теперь он стал ближе.
Ублюдок с раздвоенным языком из змеиных провидцев, король высокой травы и переполненных житниц, обладал владениями более обманчивыми, чем его мать. Заглушенные воем ураганных ветров и отвратительной какофонией ветряных колокольчиков, змеи, что грелись на покатой крыше его души, шипели постоянные знамения в его уши. Это было и близко не похоже на настоящее пророчество, только грубое подражание зверей, но это было больше, чем большинству людей когда-либо будет позволено узнать.
Он настаивал.
Непреклонный Дракон Побережья, король строгих порядков и бесконечных возмещений, обладал владениями столь же негибкими, сколь и его правосудие. До тех пор, пока он следовал каждой букве законов своей души, он мог навязывать те же ограничения людям вокруг него, словно они были их собственными несущими колоннами. И если они сломают эти колонны, то он сможет забирать у них, пока это преступление не будет отплачено.
Он взял свою возможность.
Пустая оболочка хорошего человека, король всего, что осталось позади, обладал владениями столь же сломленными, как и его дух. Бездеятельные там, где когда-то была цель, пустые там, где когда-то был свет. Теперь его едва можно было назвать остатком, тощий как ветка и преследуемый своей худшей ошибкой, единственной, что имела значение...
Он отвернулся от своей битвы и уставился на столб коронующего света. Его тусклые глаза были широко раскрыты, пока он отслеживал его источник. Они остановились на мне, и из пустоты его души с потрясающей интенсивностью поднялась эмоция – ярость.
Он потянулся.
Птолемей Спаситель зарычал, и из пустого сердца его владений пришёл свет. Он выплеснулся, усиливая его так, как он не усиливал его с того момента, как он предал...
Нарушая...
— ХОТЯ БЫ РАЗ!
Я снисходительно посмотрел на Песню Меча, как я снисходительно смотрел на весь Город Полу-Шага и его мелочных воюющих Тиранов. Как я снисходительно смотрел на моего брата и даже на самого себя.
Мы все были такими маленькими.
— Хотя бы раз в твоей жалкой жизни! — закричала Элисса, её дух – её эго – трещало как стекло. Ему бы потребовался только лёгкий удар, чтобы разбиться. — Скажи мне правду! Кто ты такой?! Почему ты здесь?! Что может стоить этого безумия?!
Её дух был не единственным, кто достиг своего предела. Проклятие Королей пронзило их всех до самого основания, свежуя их и обнажая их сердца. Я увидел, как близко каждый из наших спутников был к тому, чтобы сломаться, но более того, я увидел, насколько ближе к этому краю были мои спутники по сравнению со спутниками Сола. Я сжёг их. Я засунул их руки в огонь, и я держал их там в надежде, что они научатся. Но в конечном итоге я ничему их так и не научил.
Я только заставил их страдать.
Сколько времени прошло с тех пор, как я вытащил мой клинок? Ощущалось, словно прошли недели пока я был погружен в его ужасное восприятие, но это не могло быть дольше нескольких секунд. Проклятие Королей жадно пило из моего сердца. По его собственной мере исчисления, оно забрало у меня ещё шесть сотен лет с тех пор, как наши чувства объединились.
Кто я такой на самом деле?
Оно пожирало меня, и оно тянулось дальше, чтобы пожрать всё остальное в городе.
Почему я здесь?
Оно жаждало руин. Оно жаждало трупы. Оно жаждало живых не зависимо от их положения. Животных. Рабов. Граждан, Философов и Героев. Даже Тиранов. Даже...
Что просто может стоить всего, что я совершил?
— Меня зовут Лио Этос. — Я сделал шаг вперёд, и Элисса отползла назад. — Я – Молодой Грифон Розовой Зари, первый и единственный наследник Дэймона Этоса.
Проклятие Королей вонзило свои клыки в их неверие и их сомнения, поглощая их чёрную желчь без колебаний.
— Я сделал двенадцать шагов на пути к божественности. Скоро, я сделаю ещё двенадцать.
Всё, что Проклятие Королей могло воспринять, оно могло показать мне с абсолютной ясностью. Я увидел всё происходящее, всё одновременно, даже пока меня поглощали. И всё же, пока я падал за горизонт его ненасытного голода, я понял, что ещё осталась одна вещь, что даже Проклятие Королей не могло полностью понять.
— Лжец! — обвинила меня Элисса в последний раз, пока существо, подобное теням, плывущим под замёрзшей поверхностью озера, нависало прямо над её плечом.
— Лжец! — именовал меня Лефтерис, пока его сердце разбивалось. Прямо позади него, достаточно близко, чтобы оно могло шептать ему, но достаточно далеко, чтобы его нельзя было коснуться, висело существо, подобное утреннему туману.
— Лжец, — отверг меня Кайно, пока его надежды увядали. Позади него, почти подобно его крокодиловому плащу, маячило присутствие, подобное миражу.
— Нет.
Я сделал ещё один шаг к ним. Кровь в моём сердце истощалась.
Теперь, когда я заметил одно, я заметил их всех. Наблюдающих, шепчущих, ждущих – но никогда не помогающих. Они были у каждого Героя в этом городе.
— Нет, — вторил мне мелодичный голос, лишь в полушаге позади меня.
Здесь была одна даже для меня.
— Его добродетельное сердце не потерпит лжи, — заявила Мельпомена, Трагическая Муза, с сильным удовлетворением. Её голос, казалось, исходил из пустоты, выдавая её истинные намерения, пока она тянулась к моему сердцу. Внезапно я понял, что она не покажет себя полностью, пока не получит свою награду.
Завесу таинственности Музы было невозможно пронзить. Даже для Проклятия Королей она была не больше колышущейся дымки. Клинок не мог обнажить её, как всё остальное.
Но он всё равно мог видеть её.
И что он мог видеть, он мог поглотить.
Самонадеянная трата проклятой высшей силы.
[Моё сердце принадлежит МНЕ.]
Моя пневма удвоилась и удвоилась вновь, вынужденная к продвижению появлением высшего идеала. Искры полетели внутри моей души, и Проклятие Королей поглотило их всех, пока они падали. Все, кроме одной.
Эта одинокая искра упала, и золотой ихор Пламени загорелся в моих венах. Кровь, запятнавшая мои руки, оторвалась от моей кожи и вцепилась в рукоять меча, разворачивая клинок и пронзая им пустой воздух.
Мельпомена уставилась на бронзовый клинок в своём животе с чем-то похожим на недоверие. Сам мир, казалось, затаил дыхание, неспособный понять моей реакции. А затем Проклятие Королей начало свою голодную работу, и она запрокинула свою голову и закричала.
По всему городу каждый Герой с отпечатком пальцев Мельпомены на своём сердце упал, словно марионетки с обрезанными нитями, содрогаясь и крича в сочувственной агонии. Небесный хор весёлых небесных зрителей обратился кричащей яростью, когда семь сестёр Трагической Музы атаковали меня, словно падающие звёзды. Они пронзили меня клинками, которые у меня не было ни малейшей надежды понять, не говоря уже о том, чтобы отразить. Они пронзили меня до самых глубин моей души, за пределами возможностей даже моего клинка раскрыть меня. Они поставили под вопрос всё, чем я когда-либо был или могу стать, и они объявили мою душу недостойной.
Кто ты такой, чтобы касаться нашей плоти? Ты – ничто. Ты – никто.
Они приговорили меня к смерти, обрекая меня Судьбам.
— НЕТ.
Им было отказано.
Широкая и тяжёлая рука опустилась на моё плечо и крепко сжала его, она не была из плоти, но всё же была чем-то больше, чем просто призраком. Так же внезапно, как и Музы заявили о себе – нет, даже более внезапно, потому что его действительно не существовало здесь до этого самого момента – эхо человека внезапно нависло над моим плечом. Смотря в противоположную от меня сторону и закрывая своё лицо одной рукой, одна только память о нём была суровым клеймом на мире.
Он носил плащ из сияющих звёзд, и когда он заговорил, всё Свободное Средиземноморье замерло, чтобы услышать его.
— НИКОГДА НИЧТО. НИКОГДА НИКТО. — Голос эпохи раздался по небесам, сотрясая всех, кто слышал его.
Наследие Завоевателя бросило миру вызов, попробовать опровергнуть его, его заявление резонировало гордостью.
— ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ТОЖЕ, АЛЕКСАНДР.
Музы завыли и бросились прочь, разбегаясь и сходясь к Героям, выстроившимся против нас. Элисса, Кайно, Лефтерис и Анастасия выгнулись, словно их ударила молния, их разумы раскалывались, пока их ужас боролся с оглушающими требованиями их Муз.
Золотое пламя загорелось за моими глазами и потоком вырвалось из них. Мельпомена сорвала себя с моего клинка, сопя от боли, и я позволил ей убежать обратно туда, где гноились высшие силы. Я шагнул вперёд, стряхивая руку с моего плеча, и яркое воспоминание о Завоевателе усмехнулось, пока рассеивалось.
У меня осталось меньше столетия, кровь моего сердца была почти полностью истрачена, и половина золотого ихора была поглощена ещё до того, как он загорелся. И всё же, когда я вознёсся, я почувствовал, как Проклятие Королей убрало свой голод из моей души, пока от него не осталась только часть его бремени – интуитивно я понял, что до этого я платил цену притворщика за мою презумпцию. Теперь же я страдал только от той части голода распутного клинка, которой даже Завоеватель не мог избежать. Неизбежное проклятие, что мучило каждого короля.
И теперь клинок обратил всю силу своего голода на своё окружение, переворачивая баланс своих усилий. Он потянулся, чтобы поглотить людей вокруг меня, безразличный к их положению.
Как будто я позволю ему.
Розовое пламя охватило всю длину клинка, усиленное горящим ихором и неповиновением своего имени. Клинок с готовностью поглотил и его, но огонь боролся яростно, и место поглощённого всегда занимал новый. Неспособное полностью пронзить пламя и нежелающее кусать меня, Проклятие Королей сжало свой голод до практичного горящего острия.
Герои дрожали, пока я приближался, на краю того, чтобы полностью сдаться. Если я пожелаю, то я могу закончить это без боя. Мы можем оставить их здесь, сломленных и потерянных, и отправиться искать наши ответы в другом месте. Это было единственным оставшимся хорошим вариантом, на самом деле. Меньше чем за минуту я потерял больше, чем большинство людей когда-либо смогут отдать, но у меня оставалось достаточно крови моего сердца, чтобы я мог прожить ещё десятилетия. Вкупе с бесценным золотым ихором Пламени, я мог бы покинуть это место сильнее, чем любой софист имеет на то право.
Я мог бы сохранить этот дар для того момента, когда это действительно будет иметь значение, когда моя жизнь снова окажется в опасности. Эти люди больше не были для меня угрозой. Они теперь были сломлены, и они знали это так же хорошо, как и я.
Нет.
Сорок рук моего жестокого намерения поднялись вокруг меня, десять из них были невидимы невооружённому глазу, десять сияли розовым светом, десять потрескивали молниями невзгод и десять были запятнаны моим алым грехом. Мои глаза сверкнули, когда я сжёг один год из тех немногих, что у меня остались, и количество моих рук умножилось в четыре раза.
Я ещё не закончил.
— Я пришёл сюда, чтобы найти ответ на вопрос. Вопрос, что я слишком боялся задать, и ответ, что моё добродетельное сердце уже давно знало.
Далёкая гора и сияющий стадион затряслись, когда их деспоты и их гладиаторы, наконец, отреагировали на проклятие Завоевателя. Если наши спутники не сломаются сами, то грядущая буря точно сделает это за них.
— Это больше не имеет значения, — решил я. — Я был рождён в мир потускневшего железа, но я отказываюсь умирать в нём же. Чего бы это не потребовало, я сделаю его снова ярко-золотым. И когда я закончу, вы увидите, что для вас всегда будет место в нём.
— Что ты вообще несёшь? — выдохнула Элисса. Я подавил смешок. Справедливое замечание, я полагаю.
Хватит софистики. Никаких больше железных правд. Никакой больше золотой лжи.
Я указал моим горящим клинком на их сердца, и на небесные руки, что крепко держали их.
— Высшие силы – это проклятие. Ваши Музы не стоят бремени их благосклонности. Вам нужно вырезать их.
— Или что? — истерично бросил мне вызов Лефтерис.
Сол появился рядом со мной. Плечо Селены ударилось о моё. Мы горели и горели.
— Или я сделаю это сам, — пообещал я им.
Наши спутники поднялись против нас, и мы встретили их бок о бок.
Обновлено: 13.02.2026