Глава 161 — 1.132

Сын Рима Первое мгновение почти убило нас. Полизалос был Держателем-Поводьев, и он доказал, что заслуживал этот титул, когда Димас бросил ему вызов. Непроизнесённым, но ясно подразумеваемым был факт, что колесничему была нужна только одна рука, чтобы держать поводья. Другая его рука держала кнут. Лишённый половины своих владений и оспоренный на троне своей силы, Тиран всё ещё был быстрее, чем любой из его сверстников. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать ужасный жар его растущей ненависти. Я мог чувствовать её на моей спине и в моей трёхсторонней душе, горящее клеймо, что приговаривало нас к смерти. Второй раз за сегодня я призвал Гравитас, сбивая нас с небес, когда первый кнут Держателя-Поводьев ударил. Я услышал, как Селена ахнула позади нас, когда добродетель капитана выбила из неё воздух. Нас с Грифоном же, моя добродетель швырнула  диагонально, как и Селену, и затем она резко бросила нас вниз, когда недовольство Пятого заявило о себе. Горящий кнут ударил город Олимпия, и он вонзился глубоко, прорезая расплавленную линию через город, что тянулась за горизонт дальше, чем могли видеть мои глаза. Один только жар и ударная волна могли раздробить наши кости и расплавить наши внутренности, если бы только наши тела были не так сильно укреплены. Но я знал, что мы были не единственными, кто пострадал от воздействия кнута. Сколько из них были хрупкими Гражданами? Сколько из них вообще не было культиваторами? Меньше чем за секунду Первый Сын чтобы Сгореть убил сотни, возможно, тысячи жителей Олимпии. И всё ради прощального удара, которым он даже не потрудился нормально прицелиться. Причина этого была очевидна – мы пережили первый удар только потому, что он уже отворачивался от нас, когда наносил его. Остатки его внимания и силы были сохранены для его сверстников. Мы с Грифоном рухнули на окраине Олимпии, Селена пролетела над нашими головами, и Старейшины Культа Бушующего Неба атаковали как один. Или, по крайней мере, они атаковали одновременно. Я поговорил с четырьмя Тиранами в их горных королевствах за моё время в роли Во́рона. Из этих встреч и из моих последующих визитов, я почерпнул поверхностные намёки на уровень их силы. Ещё более удивительным, однако, было то, что эти личные встречи были не единственной моей возможностью собрать о них информацию. Дни и ночи напролёт меня преследовали меньшие посвящённые различных фракций Культа Бушующего Неба, и я обнаружил нечто, что я должен был знать ещё с моих дней в легионах. Будь то командующий офицер или древний король, их подчинённые любили сплетничать. Они хвастались передо мной своими Старейшинами, пытаясь получить мою благосклонность от их лица, и они принижали Старейшину любой другой фракции по той же причине. Они говорили и говорили и продолжали говорить, ибо таков был путь Греков – и патрициев, если я должен был быть честен с самим собой. И точно так же большинство их слов в конечном итоге ничего не значило. Большинство, но не все. Каждый из восьми Тиранов действовал быстрее, чем я когда-либо мог надеяться отследить, используя техники, чьи истоки были для меня так же непостижимы, как и разрезанный труп падшего бога солнца. Несмотря на это, когда все наши договоры пошли по кривой в момент их объединения, у меня была определённая идея о причинах этого. Их собственные слова и здравый смысл убедили бы любого, что первый удар будет "семь-против-одного". В реальности же, мой союз распался в момент, когда он был заключён. Дракон из Разбитого Прилива был чудовищным человеком, древним даже по стандартам своих сверстников, и члены Культа Разбитого Прилива не раз хвастались, что Тираны культивируют по стандартам, которые он установил более пятисот лет назад. Человек, известный своим гражданам как Судья и Присяжный, поклялся мне на Реке Стикс, что он выступит против Полизалоса, если или когда придёт такое время. Его первое действие лишь едва придерживалось этой клятвы. Мрачный законодатель немедленно попытался расширить свои владения, выпуская сеть навязанных правил, что отражала паучью сеть риторики Сократа, но в разы больше. Это действие угрожало Полизалосу, разумеется, но точно так же оно угрожало и остальным шестерым. Всё, что было поймано внутри его сети, страдало от части ноши, что нёс каждый житель владений Тиранов – потери свободы своих душ. Каким-то образом, благодаря средствам, которые я всё ещё не понимал, Дракон мог делать это, не бросая прямого вызова владениям другого Тирана. Он мог связывать их, не боясь отмщения, потому что по какой-то причине у них не было права голоса в этом вопросе. Было очевидно, почему любого Тирана можно было назвать Судьёй, но эта способность была причиной, почему Старейшину Разбитого Прилива называли Присяжным. Я не получил приглашения во владения Старейшины Пылающей Эгиды, но я услышал достаточно, чтобы понять, почему Солон развернулся ещё до окончания удара первого кнута и сцепился рогами со старым Судьёй и Присяжным Побережья. Специфика их битвы была совершенно для меня потеряна – вам не хватает контекста – но её эффект был достаточно понятен. Сеть Дракона задрожала на месте, качаясь, словно приливные волны, но никогда так и не смогла покрыть всю гору. Мидас и Птолемей двинулись в соответствие со своим словом, и каждый из них исказил мир вокруг себя. Король Алебастровых Островов превращал всё, чего он касался, в золото, включая ужасную сущность своих соперников. Полизалос встретил его дюжиной таких же кнутов, который только что прорезал траншею от горизонта до горизонта в мире, и каждый из них превратился в расплавленное золото, когда они ударили короля, прилипая к его коже в соответствие с его волей и образуя доспехи, что гудели украденной силой Полизалоса. Владения Птолемея были чем-то, что я не мог интуитивно понять. Птолемей Спаситель был Македонцем по рождению и культуре, и он правил в Египте, когда Завоеватель изгнал его. Он был так же чужд Грекам, как Греки были чужды мне, и поэтому всё, что я смог понять из проблеска его влияния, что смогли уловить мои чувства, это то, что его полые владения поглощали всё, чего касались. Полизалос ударил сотнями кнутов в его лицо, и сотни его кнутов исчезли без следа. Если бы на этом всё и закончилось, то исход битвы мог бы решиться здесь и сейчас. К сожалению, в момент, когда два короля отвернулись от других своих сверстников, король Спартанцев и королева Амазонок без колебаний атаковали своих предполагаемых союзников. Полые владения Спасителя стёрли копьё Спартанского короля в момент, когда оно коснулось его кожи, но Леонид Адской Ярости только взревел и заставил три сотни ржавых копий появиться на том же самом месте. Странные владения Птолемея съели и их тоже, но они не смогли уничтожить их все до того, как Леонид пронзил его. В то же время Фалестрида из Культа Слепой Девы встала в своих владениях и направила лук, размером с корабль, на спину Мидаса. Она закрыла глаза и оттянула его колоссальную тетиву, и из её тела поднялась почти идеальная копия королевы, сияющая серебряным светом и несущая свой собственный лук. Копия направила стрелу из чистой тьмы прямо вверх. Обе версии королевы Амазонок выпустили свои стрелы одновременно. Одна из них ударила Мидаса в спину и вырвалась из его груди в виде золотого наконечника. Другая улетела без видимой цели в небо. Фантомная стрела королевы нашла свою цель, и заходящее солнце исчезло, мгновенно погружая город Олимпия в звёздную ночь. Отвлечённый предательством и отброшенный в сторону, задача по казни Полизалоса легла на плечи первого горького короля, что присоединился к моему союзу. Король провидцев полностью выпрыгнул из своих владений и обрушил кричащий ураган на голову Полизалоса. Хотя он был технически в одиночку против Первого Сына чтобы Сгореть, это всё равно бы закончилось здесь. Отец Селены был ослаблен, его внимание было разделено между всеми его врагами, и Алеуас Пиррос атаковал его всей силой своей ярости на моё предательство и ненависти к своим соперникам. Этого было лишь едва, но достаточно. — Почему? Или вернее, этого было бы достаточно, если бы Овод не поставил ему подножку. Я проломил собой крышу мастерской, и остаток начального обмена был потерян для меня, пока я выбирался из-под обрушившихся инструментов. Я оторвал от себя наполовину сотканное полотно, пока ударные волны сотрясали Каукосо Монс над нами, осматриваясь вокруг в поисках Грифона и находя его в схожем состоянии. Я оторвал от него нити, которые он мог сжечь за секунду, и схватил его плечи, грубо встряхивая его. — Грифон. Грифон! Тебе нужно двигаться. — Если он и услышал меня, то я не смог увидеть этого в его глазах. Они были стеклянными и не фокусированными. Он смотрел на свои окровавленные руки и нож, что они держали, словно они принадлежали кому-то другому. Я с силой ударил его по щеке, и это не добилось ничего, кроме как заставить его правое ухо кровоточить. Секундами после нашего приземления, Селена приблизилась к земле на расстоянии броска камня дальше по улице. Она звала нас, пока падала, отчаянная и достигшая своих пределов. Я поймал её на середине шага, засовывая её под мою левую руку, пока она кашляла и переводила дыхание. Я заговорил до того, как она смогла потребовать ответов, которые я не мог ей дать. Куда мы идём? Что нам делать? Как это можно исправить? Я не мог ничего ответить на это. Никаких ответов, и ни одного мгновения, чтобы найти даже один. — Возьми его, — сказал я ей. Она вздрогнула, и я проклинал каждую потерянную секунду, пока она приходила в себя. — Возьми?.. — её глаза дрогнули, и выражение её лица исказилось, когда она увидела Грифона по другую мою сторону. Даже если бы у меня были часы и руководство Орфея, я бы не смог понять и половины эмоций в её сердце прямо сейчас, не говоря уже о том, чтобы отделить их друг от друга. — Почему? — наконец спросила она после слишком долгой паузы. — Он что-то сломал? — Он в шоке. — Рукой, что не держала Селену, я поддерживал Грифона так, как только мог, пока бежал на полной скорости через растущую зону боевых действий. Я не тащил его полный вес, но я был не далёк от этого. Его ноги работали вяло, двигаясь на одних инстинктах и спотыкаясь так же часто, как и делая правильные шаги. — Помоги мне, — умолял я дочь покойного Алого Оракула – девочку, чью мать я только что помог убить. Вкус желчи и призрачного презрения Пятого на мгновение подавили гнетущий дым в воздухе. Я заставил их вернуться обратно в глубины. — Пожалуйста. Пламя сердца Селены мерцало между мной и Грифоном, пар от испарённых слёз тянулся за ней. Она сжала глаза, закрывая их свет, и сделала дрожащий вдох. То, что пришло им на смену, было столь же глубоким, как и Величие оракула. А для девочки шестнадцати лет отроду, возможно даже больше. — Хорошо, — прошептала она. Её глаза открылись, и её алый взгляд горел огнём её решимости. Я бросил их обоих вперёд так сильно, как только мог. Селена извернулась с грацией танцовщицы и скользнула под руку Грифона, закидывая её себе на плечи, словно ярмо, и держа его одной рукой за кисть, а другой за пояс. Когда их ноги коснулись дороги, она перешла на спринт, не пропуская и мгновения, переводя импульс моего броска в стремительный бег. Освобождённый от груза я пронёсся мимо них, вынимая моё небесное копьё из моей тени. Здесь не было времени выражать благодарность. Не было времени ни для чего, кроме как искать безопасные берега. — Следуй за мной, — сказал я ей, золотой ихор Прометея бил, как барабан, по моим каналам. — Я расчищу путь вперёд. Некоторые вещи было проще сказать, чем сделать. Другие вообще не было возможно сделать. Я крепче сжал моё бронзовое оружие и отбросил эту мысль подальше. У меня не было места для неё. Город-святилище Олимпия был избит и искалечен в ночь, когда мы с Грифоном сбежали из Розовой Зари, раненый на поверхности и также глубоко в сердце смертью Тирана Бунт. Мастера архитекторы и неустанные усилия тысяч смогли залечить поверхностные раны за последующие месяцы, перестраивая дома и ремонтируя сломанные дороги почти со скоростью легиона. К сожалению, это восстановление было только поверхностным. Гниль внутри его сердца была оставлена на произвол судьбы, хотя она была гораздо опасней, и теперь она уничтожила все их труды. Мы бежали так быстро, как могли, но этого было и близко не достаточно, чтобы обогнать катаклизм битвы восьми Тиранов. Возвышающиеся архитектурные памятники разлетались на куски, словно их ударяли гигантским молотом, рукотворные реки и фонтаны вскипали, словно забытые на огне горшки, и даже сама земля вздымалась и изгибалась, словно какой-то ужасный змей извивался прямо под городом. Каждое существо из плоти и крови, что ещё не было трупом, кричало и молило о спасении, которого не было – мужчины, женщины, дети и даже скот и питомцы. Никого не пощадили. Я сбил летящие обломки из воздуха моим копьём и бежал по вздымающимся улицам, словно моряк, потерянный в море. И всё это время мой разум бежал впереди меня. Каждый вариант был мрачнее предыдущего. Поверни назад, сражайся, чтобы одолеть их всех, и умри. Поверни назад, сражайся, чтобы сохранить мой союз, и умри. Поверни назад, чтобы спасти Сократа. Поверни назад, чтобы спасти наших спутников. Поверни назад, чтобы спасти невинных на горе. Сражайся. Умри. С заходящим солнцем, выбитым с неба, и очагами города, разбросанными или погребёнными под обломками разрушенных домов, величайшими источниками света, помимо звёзд, были отголоски воюющих Тиранов. Огни бесчисленных цветов без конца вспыхивали позади нас, побочные продукты Старейшин, вгрызающихся друг в друга с интенсивностью, не предназначенной для смертных тел. Расплавленный шрам, оставленный первым кнутом Полизалоса, испускал зловещий кроваво-красный свет, выпуская свет и серный жар, пока он неуклонно расширялся, неуклонно поглощал всё в непосредственной близости. Последний и величайший источник света исходил, разумеется, от Героев. Я услышал, как Селена ахнула позади меня, когда молния ненадолго осветила ночное небо. Она упала без предупреждения: грома или проплывающих облаков, падая не из штормовой короны горы, но с чистого неба над Олимпийским Стадионом. Огни, подобные сотням пылающих факелов, сияли через щели в спиральных ярусах статуй-колонн, что составляли собой внешние стены Олимпийского Стадиона. К этим огням вскоре присоединилось физическое ощущение славы и растущая громкость небесного хора. Молния ударила снова, три раза в быстрой последовательности. Затем, лишь мгновениями спустя, ещё пять раз более плотной группой. Огни становились всё ярче с каждой мрачной молнией, и каждый раз небесный хор набирал всё больше голосов. Героические культиваторы, что собрались сотнями, дабы побороться за звание Чемпиона, возносились один за другим в ответ на это безумие, и на мгновение я почувствовал надежду. Но только на мгновение. Олимпийский Стадион возвышался перед нами, становясь только больше, пока мы бежали к нему. Но чем ближе мы подходили, тем более запутанным я становился. Молнии не врали, и хор тоже – атлеты в стадионе возносились, прямо как Мясник вознёсся. Но я не видел, как Герои бросались к Каукосо Монс, чтобы противостоять жестокой реальности. Через щели в стенах стадиона я увидел только... — Друг друга? — пробормотала Селена с тихим недоверием, и я развернулся на месте и побежал прочь от стадиона. Я не увидел, как Герои покидают стадион, потому что я смотрел вверх. Многие из них покидали его, разумеется, но они не шли сражаться с Тиранами наверху. Они выливались из стадиона, словно пчёлы из пнутого улья, мощная пневма изливалась из их душ, пока они убегали во всех направлениях. Некоторые ехали на спинах добродетельных зверей, некоторые использовали техники движения или маскировки и исчезали из моих чувств, большинство, однако, просто бежало на ошеломляющей скорости. И пока они уходили, молнии продолжали бить внутрь стадиона. По причинам, о которых я подозревал, но надеялся, что был не прав, разбиватели цепей и убийцы монстров, оставшиеся в Олимпийском Стадионе, обратились друг против друга. Они разрывали друг друга на части, и победители возносились в своём множестве – только для того, чтобы быть сражёнными следующим соперников в очереди. Возможно, некоторые из культиваторов, что убегали прочь, шли сразиться с Тиранами на Каукосо Монс. Возможно, некоторые из культиваторов, что сражались в яме, остались, чтобы защитить своих сверстников от новоиспечённых гладиаторов. Я не остался, чтобы узнать. Вернись на гору, сражайся и умри. Продолжи путь на стадион, сражайся и умри. Беги на восток, беги на север, беги на юг. Сражайся. Сражайся. Сражайся. Умри. Умри. — Умри капитанской смертью! Здесь не было пути вперёд. Мой разум метался в поисках чего-то, чего угодно, что могло осветить нам путь, но всё, что я нашёл, это соль и пепел. Вместо пути вперёд я нашёл тысячи тысяч золотых дорог, разветвляющихся позади меня. Каждый опустошённый дом, каждый сломанный труп, каждый сияющий свет злоупотреблённой славы Героя – всё это было путём, по которому я мог пройти. Каждая жалкая трагедия и все самые презренные трусы этого города были элементами, что я мог учесть. Они были силой, что я мог сделать моей собственной, или слабостями, от которых я мог избавиться до того, как стало слишком поздно. Мой предательский разум хватался за всё, что я видел, и начал думать назад, а не вперёд, золотым кирпичиком за кирпичиком выстраивая тысячи тысяч путей, которыми я мог бы предотвратить это. Пути, по которым более великий человек – Цезарь – прошёл бы без колебаний, пути, которые более мудрый человек – Аристотель – смог бы обойти, чтобы полностью предотвратить эту катастрофу. Это никак мне не помогло. Все эти бесполезные, потраченные усилия. Большая стоа прогнулась впереди нас, словно перегруженный позвоночник, и провалилась внутрь себя, когда очередной удар Тирана сотряс землю под нами. Каменные скульптуры, украшающие её крышу, сломались и рухнули, словно каменные солдаты. Одна из них, статуя гоплита в броне и со шлемом, но без лица, развалилась на куски ещё до того, как ударилась о землю. Жезл, что он держал, полетел через воздух и вонзился в садовую лужайку, окружающую здание. Я моргнул и уставился через дым и миазмы на штандарт, гордо установленный на него. Железные крылья орла были широко расправлены, как если бы он собирался взлететь. Его голова была повёрнута в сторону, его когти были согнуты вокруг лаврового венка. Орлиный штандарт Рима злобно смотрел на меня, пока город превращался в руины вокруг него. Пока мой город падал. Пока Рим... Я вырвал жезл из грязи, когда прошёл мимо, и разбил его о треснутые ступени, ведущие к стоа. Штандарт на конце жезла, не орёл, выкованный из железа, но во́рон, вырезанный из мрамора, разлетелся на куски. Я очистил мой разум. Здесь нет пути вперёд, ладно. Что тогда? Поверни назад. Сражайся. Умри... Я схватил второй позыв в руку, отслеживая его поразительную интенсивность обратно к источнику. Разумеется, я хотел повернуть назад. Разумеется, я хотел искупления. Но оба этих позыва были легко подавлены моим долгом перед потерянными легионами Рима. Почему, тогда, когда я знал, что я не могу повернуть назад и умереть, я всё ещё так жаждал сражаться? Я нашёл ответ и путь вперёд в одном и том же месте, глубоко внутри. Задвинутый на задворки моего сознания всё это время, пока я концентрировался на более важных вещах, ихор Прометея не иссяк. Он даже не простаивал. Не желая просто сидеть сложа руки, он рос, циркулируя через моё тело вместе с моей кровью и заполняя каждую спицу колеса, вырезанного в моём теле звёздным костным мозгом и Орфическими обрядами. Он стал горячее, и он не останавливался. Теперь, когда я уделил ему всё моё внимание, я почувствовал, как он требует крови. Сражайся. Сражайся. СРАЖАЙСЯ. Я знал, что ждало меня на Каукосо Монс. Я знал, что я не могу теперь повернуть назад, я знал, что я не могу позволить себе умереть сегодня, и это не имело значения. Я всё равно хотел повернуть назад, всё равно хотел сражаться – потому что, несмотря на всё, что я видел, я знал, что я могу победить. Разум говорил мне обратное. Это не имело значения. Моё нутро, животный инстинкт, что был у каждого существа, говорил мне, что я – это добыча для хищников, воюющих на горе. Это не имело значения. Жизненный опыт и слова каждого наставника, что у меня были, говорили мне, что я наверняка умру, если поверну назад сейчас, и это не имело значения. Я мог сражаться. Я мог победить. Если я смогу пережить это, то я буду способен на всё что угодно. Я раздавил этот голос и изгнал его из моего разума. Пелена, которую я не замечал, пока она не стала слишком очевидной, словно загоревшиеся занавески на сцене, была снята с моих мыслей. Я сформировал стену щитов вокруг моих чувств и обратил моё внимание внутрь, пока золотая кровь Титана била по барьеру. Далеко позади нас, разорённая королева Амазонок прокричала слово гнева и ужасной силы, за которым последовал звук, который, как я представляю, могла бы произвести тетива лука, если бы она была сделана из металлических шнуров и натянута гигантом. Паучья сеть риторики Овода прогнулась, и Держатель-Поводьев ударил десятью тысячами кнутов, и атака была отражена. Стрела врезалась в восточный торговый квартал около агоры Олимпии и взорвалась. Предупреждающий крик Селены и ударная волна, что подбросила меня в воздух, едва зарегистрировались в моём разуме. Моё тело перекатилось и вернулось к бегу без заминки, пока мой разум фокусировался на немедленной угрозе. Золотой ихор бушевал внутри моего тела, теперь такой горячий, что моё дыхание выходило в виде пара, словно я был на замороженных равнинах Фракии, а не в горящем городе. Он царапал стену щитов, что я возвёл вокруг моего рассудка, и когда он не смог пробиться через солдат, то начал кричать поверх их голов. Он обещал мне, что я могу победить. Он обещал мне, что я способен на всё, до тех пор, пока я вложу в это все свои силы. Он говорил мне, что я неуязвим. — Даже их дары – это чума для ваших душ. Вор Пламени был древнейшим и самым стойким защитником человечества. Но даже так, он был Титаном. Его действия не сделали его меньше тем, кем он был, – только больше. Предатель или нет, он всё ещё оставался агентом небес. — Небеса жестоки даже к тем, кому они желают добра. Он предупреждал нас. Я не мог позволить себе быть таким невежественным. Всё золото Египта не могло позволить мне такую роскошь. Мне не хватало контекста для всего, что имело значение, и я позволил ещё одному городу сгореть из-за этого. Рим уже был долгом, ради которого я уже мог работать тысячу жизней и этого всё ещё будет не достаточно, чтобы оплатить его. Олимпия погребёт меня. — Это закончится здесь, — прорычал я, и эхо трёх тысяч повторило за мной. Я снова взял ихор Титана в руку, крепко держа его, когда он попытался овладеть мной, и приказал ему идти в другое место. Он сделал больше, чем просто подчинился. Он прыгнул на мою команду, словно рьяная собака, и тем самым открыл мне первое и самое очевидное из своих свойств. Дело было не в том, что он хотел подчинить меня – на самом деле, он желал служить моим целям, желал изменять себя в соответствие с моей волей, прямо как влияние Прометея изменило себя, когда он перебалансировал нас. Проблема была во мне. Что-то из того, что я сделал, или, что более вероятно, что я не сделал. Золотой ихор был оставлен на собственный произвол, пока мы с Грифоном бежала вниз по горе, чтобы доставить наш нектар, и он предпринял шаги, чтобы исправить это. Тонкие механики культивации всегда были вторичной проблемой для меня, даже в детстве. Как высокомерный молодой патриций, а позже как мальчишка, играющий в солдата в лагерях легиона, и, наконец, как капитан Пятого – я всегда придерживался мировоззрения, что сила сама придёт ко мне, если я просто буду действовать так, как должен. Даже после разрушения моего мира, как чужак в землях, полных Греческих странностей, я снова бессознательно вернулся к этому мировоззрению. Я был заверен в правильности такого мышления очевидным легкомыслием Греческого вознесения, бесконечная смена подъёмов и падений, основанных полностью на эстетике и небесных капризах. Моих вялых уроков с Оводом было недостаточно, чтобы перевесить эту привычку, даже не близко. Затем, во Фракии, мой образ мыслей был подтверждён самим божеством. — Живи своей жизнью, брат. Это всё, что любой из нас может сделать. Как будто я забыл, что разговариваю с трупом. Я приказал ихору показать мне, что он сделал с моим телом, и он с радостью предоставил свою работу. Я перевернул каждый камень и не оставил ничего для интерпретации. Я просеивал грязь в поисках золотого понимания, отмечая каждое изменение по пути. Все мои чувства были улучшены, включая мои восприятия как Гражданского и Софического культиватора. Дистанция, на которой я мог отличить Философа третьего ранга от Философа четвёртого ранга, увеличилась более чем втрое. Даже сейчас, я мог чувствовать, как его диапазон расширяется. Прямо сейчас я, возможно, смог бы даже заметить Героических культиваторов, что наблюдали за нами с Грифоном, пока мы бежали по горе. Возможно. Я посмотрел направо, фокусируясь на далёком дереве, медленно горящем, пока магма из расплавленного шрама Держателя-Поводьев обтекала его корни. Оно было достаточно далеко, чтобы я мог только едва различить его отдельные ветки. Я отсчитывал секунды, пока бежал параллельно ему. Одна. Две. Три. Моё зрение стабильно обострялось с каждым ударом моего сердца. Каждый удар брал золотой ихор, улучшал его и циркулировал его по моему телу, делая его горячее и ярче, чем раньше. После семи секунд я мог сосчитать каждый скрученный лист на этом далёком дереве. Через пять секунд после этого я мог сосчитать количество вен на одном из его листьев, пока он падал. Я чувствовал себя крепче, менее склонный прогибаться под весом на моих плечах. Это было тем, что я уже смог заметить раньше, но теперь я смотрел глубже. Я наблюдал за сокращениями моих мышц и прочностью их волокон, пока я бежал и наносил удары моим копьём, чтобы расчистить путь. Моя способность нести вес увеличилась до такой степени, что каждое моё движение больше не ощущалось, словно кто-то давит на меня с двое большей силой в ответ. Пока секунды проходили, я начинал чувствовать себя лёгким. Я понял, что дело было не только в этом. Моя медленная, выносливая сила возросла, но точно так же возросла скорость и моей мгновенной реакции. Я пропустил это раньше, приписывая более быстрые рефлексы более лёгкому весу, что я нёс, но разница была в четыре раза. Я не просто восстановил мою прежнюю ловкость до нашего похода во Фракию. Я полностью превзошёл её, при этом всё ещё сохраняя новое бремя моего веса. Когда я нанёс удар кулаком, сила за ним была в четыре раза больше, чем я мог показать вчера. Если этот рост продолжится, то уже вскоре я смогу нанести удар в четыре раза сильнее этого. От бледности моей кожи до твёрдости ногтей на моих руках и ногах, я не принимал ничего за должное. Я вынес всё на передний план моего восприятия, и затем я отделил все улучшения, что пришли от прямого перебалансирования Титана. И только тогда, когда я собрал полную мозаику, я начал работать с ней. Я призвал ихор, весь ихор, и он побежал выполнять мою команду. Краем глаза я наблюдал, как все части моего тела, затронутые кровью Титана, внезапно прекратили свой рост. Все из них остановились и пришли в равновесие, за исключением той, в которую я направил весь ихор. Моё сердце ударило один раз. Моё культиваторское восприятие вырвалось наружу, мгновенно удваивая свой радиус. Моё сердце ударило второй раз. Радиус моего восприятия удвоился снова... нет, он должен был удвоиться, но по какой-то причине... Нет, он действительно удвоился. Я заметил культиватора прорезающего туннель под землёй и уходящего прочь от Культа Бушующего Неба, он был кем-то, кого я не мог заметить мгновение назад. Дело было не в том, что радиус увеличивался на меньшую величину каждый раз. Моё культиваторское восприятие не было кругом на плоской поверхности. Оно было сферой вокруг меня. Я вложил все усилия ихора по улучшению в мою способность чувствовать пневму, и она росла с невероятной скоростью, пока сфера моего пневматического восприятия не охватила почти весь Город Полу-Шага. Я провёл моим восприятием по разрушенным улицам, проходя через обломки и пламя, чтобы найти выживших в руинах. Мои глаза сузились, и золотой ихор закипел в ответ на моё недовольство. Шестое чувство, что позволяло культиватору обнаруживать пневму, улучшалось со временем. Гражданский культиватор первого ранга, например, мог зайти в комнату и почувствовать в ней другого культиватора, но мало что ещё. Если они были достаточно близко друг к другу, и другой культиватор был одного с ним ранга, то он, вероятно, мог определить это. Возможно, он мог бы даже угадать разницу между ними, если другой был лишь на несколько рангов выше него. Но за пределами этого всё становилось бесполезным размытым пятном из "больше". Как Философ второго ранга я мог определить относительную силу любого культиватора, вплоть до их точного ранга, но только до тех пор, пока они находятся в моём царстве или ниже него. Но за пределами десятого ранга Софического царства всё, что я мог сказать, это то, что они были "больше" меня. Я отрезал поток от моего пневматического чувства. Оно уже начало достигать своего практического предела – скорость его роста ни разу не замедлилась, но это мало помогало мне, когда горизонтальный рост сферы сократился до длины пальца за раз. Я почувствовал, как яркая звезда пневмы изменила свой путь, чтобы перехватить нас. Она была слишком выше меня по лестнице культивации, чтобы я мог определить её точное положение. Это мог быть свежеиспечённый Герой первого ранга. Это мог быть капитан Героического царства. Это вообще мог быть Тиран. Я поднял моё небесное копьё, словно дротик, и бросил его со всей моей силой. Оно исчезло в облаках дыма, но я не почувствовал реакции на столкновение. Яркое, как звезда, присутствие остановилось, скользя назад примерно на длину городского квартала, а затем оно развернулось и побежало на северо-восток. Достаточно слабый, чтобы повестись на мой блеф, тогда. Этого не было достаточно. Это всё ещё было слишком грубым. Я снова наполнил моё пневматическое чувство золотым ихором. Моё сердце ударило один раз. Я убрал его. Неправильно. Я снова приказал ему двинуться вперёд. Моё сердце ударило второй раз. Неправильно. Золотая кровь извивалась в моих каналах. Я снова бросил его вперёд. Моё сердце ударило третий раз. — Неправильно, — прорычал я. Золотой ихор яростно кипел. Он снова начал бороться со мной за контроль, послание было ясным – если я не могу предоставить ему цель, то он сам будет действовать на моё благо. Я поборол его, вспоминая бесчисленные лекции из детства. Я фокусировался на правильной цели, но не на правильной её части. Мне нужно отделить одну часть культиваторского зрения от другой, направить её с прямой целью, когда до этого я провёл всю жизнь, позволяя инстинкту руководить мной в его использовании. Это было похоже, словно я пытался сознательно заставить свои глаза адаптироваться к темноте, пока я смотрел на солнце. Это ощущалось неестественно. Но это было тем, что я должен был сделать с самого начала. Наконец, после долгих секунд борьбы, я нашёл золото в виде старой поговорки, которой Аристотель был вынужден обучить меня более одного раза. — Величина. Движение. Время. Каждое проявление природы можно измерить этими метриками. И с опытом, и через изобретательность, человек может использовать своё понимание естественных законов, чтобы изменить эти аспекты в свою пользу. Ихор схватил это воспоминание и растерзал его, словно голодный волк. Мы пришли к пониманию, ихор и я, и я снова сказал ему двинуться. Как и в случае со всеми вещами, я мог разделить моё пневматическое чувство на три части. Я приказал каждой части эссенции Прометея устремиться к моему пневматическому чувству, но как только он его достиг, я убрал его от "величины" и "движения" и полностью направил его к "времени". Это была догадка, но я смогу научиться чему-то даже из неудачи здесь. Моё сердце ударило один раз, и каждый Герой первого ранга в моём восприятии вырвался из своего безликого облака "больше" и предстал передо мной в кристальной ясности. Я наклонился и вернул моё копьё, когда проходил мимо, отслеживая Героя первого ранга, которого я отогнал им, а также Селену, бегущую недалеко позади меня. Я кормил этот аспект моего восприятия, пока он не достиг той же стены убывающей отдачи, как и мой радиус, останавливаясь лишь в нескольких шагах от возможности отличать Героические души от Тиранов. Я оглянулся на кровавую бойню в Олимпийском Стадионе новыми глазами, лично видя прогресс победителей за доли секунды до того, как молнии ударяют их и делают их вознесение очевидным. Почти. Этого было почти достаточно. Ихор убежал вперёд меня, воспринимая моё недовольство, как вызов, и начиная заполнять пустоту ещё до того, как я отдал ему команду. В этот раз я позволил ему, и ихор влил все свои усилия в последнюю из трёх чаш. Движение. Моё сердце ударило один раз, и, наконец, наконец, я смог увидеть это. — Гравитас, — произнёс я, вбивая себя по пояс в камень и землю, когда капитанская добродетель упала на меня. Селена окликнула меня, ища ответы, которые я был должен ей больше, чем кому-либо другому, но моё внимание и так было слишком сильно растянуто. Я вытащил себя из земли и побежал вперёд, моё сердце колотилось. Гравитас. Тот же результат. Я вырвал себя из земли и попробовал снова. И снова. И снова. Наконец, я отбросил этот путь. Моё пневматическое чувство было частью решения, но его одного было недостаточно. Золотой ихор вздрогнул, словно у него было лицо, по которому я только что ударил. Он гремел и бушевал, борясь за контроль. Каждый раз, когда я давал ему цель, он бросался, чтобы угодить мне – но он также становился более резким всякий раз, когда я забирал у него эту цель. Чего мне не хватало? Чего у меня не было, что ихор мог мне дать? Это не было вопросом ясности теперь. Я мог видеть это, но как бы я ни пытался, я просто не мог превратить моё намерение в реальность. Что тогда? Сила? У меня не было времени, необходимого, чтобы улучшить её. Было недостаточно просто улучшить только мои мускулы – мне также были нужны более прочные кости. Мне пришлось бы разделить внимание ихора, надеясь, что он сделает меня достаточно сильным прежде, чем я упрусь в ту же стену убывающей отдачи. И затем мне придётся бороться с ещё более великими ограничениями, что последуют, как, например, способность моего сердца качать кровь, необходимую для такого телосложения... Моё сердце. Я закашлял, выплёвывая кровь на улицу. Я такой идиот. Моё пневматическое чувство предупредило меня о приближающейся смерти. Герой первого ранга, что скакал по воздуху над дрожащей городской агорой без какой-либо видимой цели, внезапно двинулся, направляясь к нам, как будто ожидая момента, когда мой разум отвлечётся. Я упёрся ногами, поднимая облако из сломанных камней и земли. Пневма Селены тревожно задрожала. — Стой! Штормовые ветра ударили меня в спину, пытаясь опрокинуть меня на середине шага. Только моё мгновенное предупреждение и вес тридцати миров удержали меня на ногах. Он поймал Селену в воздухе. Она пролетела мимо меня, теряя хватку на Грифоне и проскальзывая, словно камень, по разрушенному центру города. Грифон избежал худших травм от падения на одних рефлексах, приземляясь на землю в частичном приседе. Зазубренный кусок камня зацепился за тонкую ткань его золотого пояса, разрывая её, пока он падал, и деревянная театральная маска вывалилась наружу. Кипарисовая маска покатилась, стуча по земле, и привлекая к себе всё отсутствующее внимание Грифона. Прежде чем она остановилась, я увидел одно слово, вырезанное на её внутренней стороне. Лжец.