Абсолютный Клинок, Николас Этос
Почему-то, даже сейчас, изображение, что появлялось в его разуме, когда Нико вспоминал о своих кузенах, было одной ночью много лет назад. Ночь, когда они вырезали себе убежище в восточном горном хребте, была тёплой и полная луна и её хор звёзд мягко горели над их головами.
Это был Нико, кто сделал большую часть работы, хотя Лио тоже сделал свою честную долю и остальные из них вырезали столько, сколько могли. Когда всё было закончено, у них была пещера собственного изготовления, достаточно большая, чтобы вместить их семерых и маленький костёр. Он помнил усталое удовлетворение на лице каждого из них, пока свет того первого костра освещал их.
Они рассказывали друг другу истории – великие трагикомедии, которые они все уже слышали раньше, но никогда не уставали пересказывать, истории об уроках, что они выучили у своих наставников в Культе Розовой Зари и, в конечном итоге, мирские истории о времени, что они провели отдельно друг от друга.
Он помнил волнение Лио той ночью, тщательно контролируемое до такой степени, что Нико был единственным, кто заметил его, и он помнил, как алые глаза его кузена загорелись, когда настало его время говорить. Он не тратил и мгновения на прелюдии.
— Сегодня, я сделал это.
И к изумлению всех своих кузенов, Молодой Аристократ призвал свою пневму и мгновенно придал ей форму своей волей. Шесть розовых рук появилось в дыму над ночным костром, каждая из которых отличалась от его собственных конечностей из плоти и крови.
Нико приближался к пику Софического Царства к тому времени, и он был так же поражён, как и их младшие кузены. Возможно, даже больше, потому что он знал достаточно, чтобы полностью оценить подвиг Молодого Аристократа.
Было впечатляюще, что он вообще мог проявить что-то в своём возрасте и уровне совершенствования, но опять же Нико достиг примерно того же в своё время как Гражданский культиватор. Нет, то, что делало это таким удивительным, – это то, что он проявил. Не меч своего намерения, как это сделал Нико и многие другие. Не молот или топор или даже копьё. Он проявил руки.
Их младшие кузены тогда не понимали, насколько невероятным подвигом это было. Нико не удивился бы, если бы они ещё не полностью осознали это сейчас. Проблема с проявлением намерения, и причина, почему каждый культиватор под солнцем не вынимал из воздуха любой инструмент или оружие, какое захочет и когда захочет, заключалась в том, что это требовало больше, чем просто контроля. Чтобы культиватор смог проявить Намерение Меча, изменить форму своего жизненного дыхания и сжать его в материальный клинок, ему нужно было понимать, что он создаёт – и зачем.
Ковка мечей была в той же мере искусством, в кой и ремеслом, и Нико лично видел, какие удивительные маленькие сложности входили в создание качественного клинка. Но при всём этом меч был простым. И лезвие было ещё проще. Мечи, кинжалы, молоты и топоры и копья, всё это было наиболее распространённым видом проявления намерения, и они были распространены из-за своей простоты. Чем сложнее был продукт, тем сложнее его было проявить. Добавление рукояти к голому клинку, например, делало задачу по его проявлению вдвое сложнее.
В одной только руке человека было двадцать семь костей. Каждая из которых была соединена суставами и связками, полосками мышц и плоти, соединённых в потрясающей синхронности. Проявление даже одной из них было вопиющим подвигом.
Наблюдая, как маленький Лио манипулирует шестью руками своего намерения так же естественно, как и своими собственными, нанося удары по поднимающемуся дыму и делая хватательные движения, Нико не сказал ни слова. Но несмотря на это, несмотря на то, что он продолжал молчать, пока Мирон и Херон кричали и пытались схватить парящие руки, пока Кастор хлопал в ладоши, а Рена удивлённо вскрикивала, и пока маленькая Лидия смеялась от чистой радости за своего любимого кузена – несмотря на всё это, Нико знал, что он, безусловно, был самым поражённым этим достижением.
Лио тоже это знал. Он пытался усмехнуться, когда они встретились глазами через костёр, но ребёнок-гений всё ещё оставался ребёнком. Когда он увидел чистое удивление Нико, его усмешка тут же сменилась зубастой улыбкой. Его глаза горели удовлетворением, гордостью и обновлённой решимостью.
Это было изображение его кузенов, которое Нико держал особо близко к сердцу. Когда он рассказывал истории о них, это был розовый свет той ночи, что освещал изображения в его разуме. Когда он скучал по ним, это был их смех и их радость, что он вспоминал. Когда он думал о Молодом Аристократе, это была победоносная улыбка Лио, удовлетворение, подавляющее его высокомерие.
Николас Этос провёл годы вне дома, процветая и меняясь как человек, развиваясь как личность и оставляя свой след в мире за пределами острова его дяди. Глупец, коим он был, он решил где-то на этом пути, что он был единственным, кто менялся. Он вернулся домой, ожидая увидеть те же самые лица собравшиеся у костра. Повзрослевшие, разумеется, некоторые из них ближе к взрослым, чем к детям, но неизменившиеся во всём, что имело значение.
"Гений среди гениев", как они называли его, и всё же, неважно сколько раз ему доказывали его неправоту, он просто не мог усвоить свой урок. Что за "гений" не мог распознать то, что было прямо перед его лицом? Что за "человек" не мог уделить времени, чтобы узнать свою семью?
Вообще не человек.
Нико стоял по колено в воде в фонтане, что представлял собой разбросанный щебень всего несколько мгновений назад, и он ощущал хватку своей жены на его руке так же смутно, как и хаос, что бушевал на горе, пока он непонимающе смотрел на незнакомца, носящего лицо его маленького кузена.
— Моя вина? Моя вина?! — бушевал Херон, всё ещё задыхающийся и мокрый от своего рывка к Ионии и обратно. — Ты давал ему полную свободу месяцами! Ты позволял ему пропускать уроки, отворачивался, пока он переворачивал гимнасий, баловал его, пока он делал всё, что хотел, и теперь это моя вина...
— Он твой брат! — крикнул Ставрос Этос, его голубые глаза пылали, пока он напрягался против хватки каменных стражей двора, что держали его на месте. Каменные статуи Героев прошлого были неподвижны, усиленные более великой силой, что молча стояла рядом. — Твой младший брат. Ты должен был принять меры!
— Месяцами. — Херон вышагивал по периметру фонтана, бессильно сжимая и разжимая кулаки. — Ты позволял ему повторять все шаги Лио месяцами, и теперь ты ведёшь себя так, словно его украли. Словно это могло пойти любым другим путём.
Он и сам был почти мужчиной теперь, ему было шестнадцать лет, и он вырос на пол руки только за то время, что Нико провёл дома. Он пошёл в своего отца – и в Дядю Фотиоса тоже – и с каждым днём это становилось только очевиднее. Он вырос до своих взрослых размеров, шелка Розовой Зари теперь обтягивал его тело, когда раньше они свободно висели на нём. Он сбросил детский жир со своих щёк, чтобы показать мощную челюсть, что полностью изменила его восприятие. Его брови тоже. У него всегда были очень тяжёлые брови, и они стали гораздо заметнее в эти дни. Хотя, возможно, он просто начал больше хмуриться.
Нико присмотрелся, ища того мальчика, что с таким удивлением рассматривал розовые руки Лио. Молодого Херона, что смотрел на Нико и Лио с чистым восхищением в течение всего их детства.
Глаза Нико теперь были острее, чем когда-либо прежде. Так почему теперь он не мог видеть ни малейшего намёка на этого мальчика в лице его кузена?
— Ему только десять лет, Херон. — Горящие глаза Тёти Раисы были сжаты, её голос дрожал от страха за её младшего сына и ярости на каменные статуи, что не давали ей убежать к морю. И всё же, она контролировала себя настолько хорошо, насколько могла. — Если твои глаза увидели то, что наши не смогли, то почему ты ничего не сказал?
Херон стиснул зубы и отвернулся, и впервые с того момента, как они вышли из сердца горы, Нико встретился взглядом со своим младшим кузеном. Обвинение в его глазах скрутило живот Нико.
— Что я должен был сказать? — наконец сказал Херон, оборачиваясь обратно к своим родителям. — Что мой младший на шесть лет брат обогнал меня в культивации, взлетая, словно у него были крылья, и с тех пор вы ни разу не смотрели на меня тем же образом.
— Это не... — начала Раиса, но Ставрос не дал ей закончить.
— Это не о тебе.
— Что я должен был сказать? — сорвался Херон. — Назови мне слова, что убедили бы тебя, что я беспокоюсь за моего брата, а не завидую его возвышению! Покажи мне действия, что я должен был предпринять против ребёнка на два ранга выше меня – слишком упрямого, чтобы слушать, и слишком быстрого, чтобы я мог его поймать. Должен ли я был обмотать его простынями, пока он спит? Избивать его, пока он не образумится?
— Херон!
— Что? Это ведь "справедливое решение", не так ли...
— Достаточно, — заговорил кириос Розовой Зари, и это словно разбило заклятие. Нико моргнул, озадаченный, и отвёл взгляд от своего кузена, чтобы осмотреть состояние двора.
Он увидел, что Дядя Фотиос и Тётя Хриза не сдвинулись с того места, где они были, когда получили новости о Лидии. Дядя Дэймон остановил их сам, хватая их за плечи и ставя их на колени в разрушенном пруду. И хотя вода пузырилась и испарялась из-под них, больше ничего не вышло из их гнева. Кириос заглушал худшие последствия их эмоций.
Нико осторожно оторвал пальцы Ифис от своей руки, по одному за раз, и вместо этого сжал их руки вместе. Обернувшись, он увидел, что остальные их спутники всё ещё были с ними, хотя они и выглядели так, будто они предпочли бы быть где угодно ещё.
Ифис и их спутники тоже были гордыми Героическими душами, но орлы-близнецы и их жёны были Капитанами Героического Царства. Они провели недели внутри горы, тренируясь и деля хлеб, обмениваясь историями в тихие моменты, что тянулись между культивацией. Спутники Нико привыкли к ним, как он и надеялся, но, возможно, они слишком сильно привыкли к ним. Его жена и друзья забыли, чем на самом деле является его семья.
Их гнев напомнил им.
— Ты знал, — заговорил Фотиос, глядя на своего старшего брата. Дэймон спокойно посмотрел на него в ответ. — Ты знал, что это случится...
— Может случиться.
— Ты знал, — отец Лидии плюнул мимо алых одежд кириоса. Плевок зашипел и испарился через мгновение после того, как коснулся воды фонтана. — И ты не сделал ничего, чтобы остановить это. Ты не оставил ни одного достойного глаза, чтобы смотреть за ними. За нашими детьми, Дэймон.
Руки кириоса были полны, поэтому он указал своим взглядом. Его голубые глаза пронзили человека, одетого в обгоревшие шелка, одного из более дюжины Софических культиваторов, что стояли на коленях в кипящей воде на краю фонтана. Человек, о котором идёт речь, уже был бледнолицым от боли и трепета, когда внимание Дэймона Этоса упало на него, софист опустил свои руки в кипящую воду, чтобы скрыть их внезапную дрожь.
— Я оставил позади мудрецов, чтобы следить за делами в наше отсутствие, как я всегда и делаю.
— Ты оставил позади отбросы, — выпалил Ставрос тёмным голосом, что обещал насилие. — Ты оставил позади только мусор, который не стоило даже выбрасывать. Ты оставил наших детей без опеки, и мой сын исчез из-за этого!
— Позволь нам уйти, брат, — призывала его Хриза, пытаясь вырвать свои руки из хватки каменных стражей, что держали её. Её яркие светлые волосы спадали ей на глаза, но пламя её сердца сияло через завесу. — Чем бы это ни было, они не имеют к этому отношения. Позволь нам привести их домой.
— Будь благоразумен, Дэймон, — пробормотала Раиса. Она не подняла голову, продолжая смотреть на своё отражение в воде, где она стояла. — Они всего лишь дети.
Кириос оценил их обоих.
— Мы тоже ими были.
Орлы-близнецы поникли, Ставрос безвольно повис в каменных руках стражей, пока плечи Фотиоса опустились под невидимым весом. Их жёны беспомощно обернулись к ним, но у дядь Нико больше не было ничего, чтобы сказать. Хриза прошептала проклятие, а Раиса начала всхлипывать.
— Племянник, — заговорил кириос, и хотя Херон резко дёрнулся, Нико знал, что их дядя говорит с ним. — Иди и приведи мне своих кузенов.
Ах, верно. Рена всё ещё была в доках, в слезах, как и её мать, и Кастор всё ещё гонял софистов, что наблюдали за уходом его сестры. Рена и Кастор. Он видел их бесчисленное количество раз с момента своего возвращения. Как странно, что единственное их изображение, что он мог вспомнить, было их восторженными аплодисментами в сиянии ночного костра и свет от рук Лио, танцующий в их глазах.
— Нико.
Голоса четырёх его спутников прошипели его имя, и Ифис сжала его руку достаточно сильно, чтобы сломать железный прут. Срочно.
— У нас нет времени, — прошептала она в его ухо. Она была права, разумеется. Они ждали достаточно долго, и всё ради него. Он уже забрал у них месяца – он не заберёт у них ещё один. И в особенности не этот.
— Игры начнутся через месяц, дядя, — твёрдо сказал он. Он сделал шаг вперёд, прочь от своей жены и спутников и ближе к центру фонтана. Кипящая вода была бы агонией для философов, что сейчас стояли на коленях в ожидании приговора его дяди, но для Нико это было похоже на тёплую ванну.
— Если мы не будем в Олимпии к закату этого дня, то мы не сможем участвовать. — Он расправил плечи и смотрел прямо на кириоса. — Мои друзья пришли сюда увидеть мою свадьбу. Они пришли, потому что я попросил их – потому что я хотел, чтобы они встретили человека, что вырастил меня. — Нико склонил голову в почтении к своему дяде, и затем он бросил всё на ветер.
— Я не привёл их сюда в цепях, дядя. Эти люди не твои, чтобы держать.
Раздались вздохи, а также шквал полувысказанных предупреждений и восклицаний со всех концов двора. Дядя Фотиос и Тётя Раиса извернулись, чтобы с тревогой посмотреть на него, всё ещё пойманные руками кириоса на их плечах. Нико проигнорировал всё это и заставил себя соответствовать пронзительному взгляду Дэймона Этоса. Заставил себя стоять гордо и непоколебимо.
Прямо как его отец.
— Твои друзья – гости в моих владениях, — наконец сказал кириос. — Они свободны уходить, когда захотят.
Нико продолжал пристально смотреть на него. Его ответ остался непроизнесённым: Не без меня.
Губы Дэймона скривились.
— Приведи мне своих кузенов, Николас, — снова сказал он ему, его голубые глаза стали самую малость мягче. — И после этого ты свободен идти.
Ах.
________________________________________
Мастерская Псаммита была такой же, как и всегда.
— Мне нужен корабль, — заявил Нико, ловя истерическую молодую женщину, когда она отшатнулась от пронзительного луча концентрированного света. Её глаза были дикими и красными от слёз страха, её руки и ноги были испещрены лёгкими ожогами. Он отвёл её от другого луча и передал своей жене. — Архимед! Мне нужен...
— Пожалуйста! — прокричала молодая женщина, и, к удивлению Нико, она вывернулась из рук Ифис. Неуверенно, словно олень со сломанной ногой, она двинулась вперёд к лабиринту бронзовых зеркал и обжигающим копьям солнечного света, что они отражали. — Молодой Мисс нужна помощь! Пожалуйста!..
Раздражённый крик старика донёсся из двора скромного поместья.
— Оставь, меня, в ПОКОЕ!
Псаммит тоже был таким же, как и всегда.
— Я не уйду без корабля, — заявил Нико, и прошёл прямо через лабиринт обжигающих копий. Большинство необъяснимым образом расступились, чтобы пропустить его, и те, что ударили его, едва смогли подпалить его шелка. Жалкое зрелище – старик мог сделать лучше, если бы захотел.
Архимед злобно посмотрел на него, когда он вошёл. Он всё ещё был беловолосым и тощим, как ветка, его налитые кровью глаза были такими же маниакальными, как и всегда. Он выглядел как любой настоящий философ, которого когда-либо встречал Нико.
— Мастер, — поприветствовал он своего старого наставника. — Мне нужен корабль.
— Тебе и каждому другому человеку в городе, — сорвался Псаммит. — Посмотри вокруг на корабли, что у меня есть! Тебе какой-нибудь нравиться, мальчишка?
— Нет. — Здесь были только груды и груды мусора.
— Воистину, какой позор. Забери девчонку с собой на обратном пути...
— Я возьму вот этот.
Нико указал пальцем на его живот – а точнее, на его порванные красные одеяния. Архимед сузил глаза.
— Ты указываешь на кости и кожу, мальчишка.
— Нет. — Приятно улыбнулся Нико, заставляя пламя за своими глазами ярко гореть. — Я указываю на корабль, что ты держишь спрятанным в своей мантии.
Обновлено: 13.02.2026